В легионе израильских литераторов особое место занимает Марьян Беленький – мастер парадоксов и гений троллинга еще с тех времен, когда этот термин мало кому был известен. Ну и, что еще важнее, он – талантливый писатель и блистательный шоумен. Сегодня у нас появилась возможность познакомиться с ним поближе. А информационный повод для этого – присуждение Марьяну украинским журналом «Всесвіт» литературной премии имени Николая Лукаша «Ars Translationis»
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Фото из личного архива Марьяна Беленького
— Вот с премии мы и начнем. О ней знают немногие наши читатели и им, соответственно, неведомо, что она вручается за лучший литературный перевод или статью по искусству перевода, опубликованную в журнале «Всесвіт». А за что конкретно отметили вас, Марьян?
— Журнал “Всесвіт” — аналог “Иностранки”. В свежем номере журнала опубликовано пять пьес в моем переводе с иврита на украинский. Средства на это издание выделило наше посольство в Киеве, за что спасибо атташе по культуре нашего посольства в Киеве — Светлане Тяпиной, она лично хлопотала. На будущий год намечен номер журнала, посвященный Ханоху Левину.
Издать такой номер – это было предложение главреда “Всесвіта” Дмитрия Дроздовского.
Театрализованная презентация этого номера прошла в киевском театре “Сузір’я”, откуда я, кстати уехал в Израиль. У меня там были ежемесячные концерты. Последний состоялся в июне 1991-го, и я прямо с концерта с чемоданом поехал на вокзал. Чемодан, вокзал, Израиль. Так что я вернулся в тот же зал через 30 лет…
Переводить с иврита на русский любой дурак может. Для этого большого ума не нужно. А вот профессиональный переводчик с иврита на украинский, как выяснилось – я один.
Отсюда – простой секрет успеха в любом деле. Делай то, чего до тебя никто не делал.
— Вас знают прежде всего как папу "тети Сони", воплощенной Кларой Новиковой. Но, насколько мне известно, и до нее, и после ваши монологи "оживляли" на сцене и по телевизору другие знаменитости, включая Аркадия Райкина, Геннадия Хазанова, Любовь Полищук, Яна Арлазорова…
— Жанр эстрадного монолога ушел навсегда, и нечего к нему возвращаться. Мне это уже давно не интересно. Ему на смену пришел стендап.
— Можете ли припомнить забавные случаи из общения с артистами?
— У Хазанова был массажист и водитель Толик. Перед выступлением Толик делал Хазанову массаж, а я садился рядом, и он давал мне потренироваться. Таким образом, Хазанов стал моим первым клиентом по массажу. По приезде в Израиль я даже этим зарабатывал.
— Когда-то в детстве (могу даже сказать точнее – в 1970-м) мне довелось увидеть на арене цирка Юрия Никулина и Михаила Шуйдина. И вдруг я узнаю, что какие-то номера этих суперклоунов создали вы. Что именно?
— Репризу “Похороны клоуна” они работали много лет, пока похороны Михаила Ивановича Шуйдина не состоялись на самом деле. Шуйдин “умирал”, Никулин вставлял ему в скрещенные руки сосиску и волок за ноги за кулисы. По дороге “покойник” сосиску съедал… Никулин ходил по рядам, выясняя – кто сожрал сосиску…
На гастроли сосиски для этого номера приходилось возить с собой… В России за пределами Москвы сосисок в продаже не было.
— Без малого тридцать лет назад вы, востребованный в бывшем СССР автор, покинули нашу доисторическую родину и переехали на историческую. Знаю, что на вашей совести – переводы Эфраима Кишона и Ханоха Левина. Вы настолько хорошо овладели ивритом, чтобы передать все нюансы их творчества?
— Секрет прост. Комедию должен переводить юморист, тогда будет смешно. Причем, я перевожу только в одну сторону – с иврита на русский и украинский. В обратную никогда не брался, будет халтура. Это к Пете Криксунову.
Эфраима Кишона я знал лично, бывал у него дома. Поддерживаю отношения с его сыновьями Рафи и Амиром.
Кишон умер в 2005 году, но по-прежнему успешно выполняет функции моего литагента. Поскольку не раз называл меня своим лучшим переводчиком и говорил, что мои переводы лучше его оригиналов. В каждой шутке есть доля шутки. Пьеса Кишона “Ктуба” (Брачный контакт или брачный договор) поставлена в десятках российских и украинских театров, в том числе в Москве.
В главной роли – Татьяна Васильева-Ицикович. Но в Израиле фамилия “Ицикович” производит почему-то значительно большее впечатление, чем “Васильева”. Хотя она сама была от этой фамилии не в восторге, и взяла фамилию мужа.
Спектакль по пьесе Ханоха Левина в моем переводе идет в киевском академическом театре Франко.
В главной роли – народный артист Украины Остап Ступка.
— Вы известны не только как писатель и драматург, но и как стендапист. Какая из этих ипостасей вам ближе?
— Это разные аспекты творчества. Но пробиваться легче, конечно, с переводами. Одно дело идти в атаку одному, а другое – когда у тебя за спиной мощная поддержка. Я ведь не себя продвигаю, а лучшие достижения израильской драматургии. Тысячи людей в России и Украине ходят на спектакли в моем переводе. И убеждаются, что евреи – это обычные люди, без рогов и копыт.
— Часто вижу ваши фотографии, где вы танцуете с очаровательными дамами. Танцы – еще одна сторона вашей многогранной личности?
— Моей вторничной партнерше – 20 лет. Она преподает “крав мага” — боевое самбо. А средовой – 84. После сальсы она еще едет на народные танцы. О социологии и демографии современного социального танца у меня написано столько, что уже на книгу набирается. Я же единственный писатель среди танцоров и единственный танцор среди писателей. Это обязывает.
— Марьян, несколько лет назад даже вполне солидные издания купились и опубликовали вашу стилизацию под "сиониста" Маяковского. Хотя вы расставили такие "водяные знаки", что редакторам было достаточно просто задуматься. Расскажите про ваши другие розыгрыши.
— Ну вот самый знаменитый:
“Мизулина предлагает рассылать сперму Путина по районным поликлиникам для оплодотворения женщин”.
На это купились “Дейли мейл”, ”Обсервер”, “Нью Йорк Дейли Ньюс”… 17 тысяч ссылок на разных языках! И со всего этого я ни копейки не получил!
Мои “речи Путина” публикуют у Каспарова.
Боюсь, как бы они там, в Москве, не восприняли это как руководство к действию…
Некоторые из моих "переводов" публиковались в российской прессе, а потом уже у нас, как русская перепечатка.
Я придумал экстрасенса, который в войну января-февраля 1991-го указывал, куда упадут иракские скады.
Я придумал русского-инженера атомщика, который не нашел работу в Израиле и уехал в Иран.
Да еще много чего. Придумывать оказалось куда интересней, чем переводить, и значительно быстрее.
Я проводил перевороты в несуществующих африканских странах, лечение кототерапией, когда пациента обкладывают со всех сторон кошками, Я находил еврейские корни у принца Монако, болгарского царя Симеона, "доказывал" что креолы Латинской Америки — потомки марранов, и т. д. Моя лебединая песня — попытка публикации тайной переписки Сталина и Гитлера. А написанная мной в 1993-м статья Ленина "Сионизм и классовая борьба в Палестине" до сих пор перепечатывается как произведение вождя мирового пролетариата. Хотя там русским языком сказано: "Статья написана 31 апреля".
Читайте в тему:
— Многие авторы жалуются на плагиаторов (крадут, признаюсь, и у меня). Похищают ли и вашу интеллектуальную собственность и каковы ваши действия в случае, если подобное случилось?
— Десятки моих текстов стали “боянами”, ходят по Сети анонимно, без указания автора. Сделать с этим я ничего не могу. Если я будут просить каждого указать автора, мне больше в жизни ничем другим заниматься не придется. Это тысячи сайтов. Иногда мои тексты приписывают Жванецкому. Можно себя утешать только тем, что я народный сказитель, как Ходжа Насреддин. Я акын, ашуг, миннезингер, бард, менестрель.
Несколько примеров навскидку.
“У Ханы Каренин был бааль, елед и пентхауз в Герцлии”.
“Водка питьевая. Инструкция”.
“Мужчина. Устройство, правила технической эксплуатации и техника безопасности”.
“Изя, хорошенькое занятие ты себе нашел – работать богом у гоев”
“Мама, опять ты здесь? Сколько раз я просил не приходить в операционную, когда я делаю операцию!”
“Романтизм. При подаче борщ посыпать лепестками розы”.
Таких десятки.
— Вас переводят на иностранные языки? Где вы публиковались не на "великом и могучем"?
Вот премию дали в Болгарии.
Есть переводы на идиш, английский, французский. Причем, люди сами переводят, по своей инициативе.
— Вы по происхождению – киевлянин. Учитывая награду, с которой мы начали нашу беседу, у вас сохранились к Украине определенные сантименты.
— Киев это три культуры – русская, украинская, еврейская. Я считаю себя наследником всех трех. Украинский у меня родной. Я же детство провел в Коломые в 50-е годы. Самый центр бандеровщины, или как сейчас говорят, национально-освободительного движения.
Я же помню коломийки 50-х:
"Тече вода, тече бистра,
Та й попід камнями
Най згоріла би Москва
Разом с москалями
Кличе партія вперед,
Ну а нам до сраки.
Най би ви всі поздихали,
Кляті комуняки".
Уж, извините, то, что ребенок запомнил. Я такого много помню.
— Ваше отношение к российско-украинскому конфликту?
— Никогда не было вопроса — чью позицию занять – воров, убийц и подонков — или порядочных людей, на которых напали бандиты.
— Какие чувства вы испытываете в связи с тем, что Украину возглавил наш соплеменник, да еще и шоумен Владимир Зеленский?
— В Украине к власти пришел КВН. В России – КГБ. Я надеюсь, что веселые и находчивые победят тупых и угрюмых.
— Сталкивались ли вы с антисемитизмом в Украине и вообще в бывшем СССР? Если да, можете ли привести конкретные примеры?
— Я отвечу словами известного украинского поэта классика Павла Грабовського:
"Народе, вік порізнений зі мною
Страмотою людської ворожди!
Заблуда стала межи нас стіною,
Хижацтва ще не зметені сліди.
Нехай козак без жалю вішав «жида»,
Хай «жид» добра не зичив козаку…
Той час встає на думку як огида;
Забудьмо ж ту минувщину гірку!
Тобі чужим останусь я по крові;
Несхибно ж маю в серденьку носить
Святе чуття великої любові,
Якої вже нікому не згасить".
Я лучше не скажу.
— Публике вы известны прежде всего в связи с вашим творчеством. Ваша же личная жизнь – terra incognita.
— Меня назвали в честь прабабушки Мирьям.
Когда в 1941 году нужно было эвакуироваться, она сказала:
"Ай, не морочьте голову! Что я, немцев не помню? Они жили тут в 18-м году в нашей квартире, очень приличные люди, Вернер и Ганс. Я за них в штабе на Крещатике получала каждый месяц 22 марки. Это, между прочим, два десятка яиц и полкило масла. Вот, они одеяло оставили. Так вы мне будете рассказывать за немцев? Они мне потом несколько лет рождественские открытки присылали. Никуда я не поеду, надо квартиру сторожить от гоев".
После войны нас чудом нашла женщина, которая сумела выбраться из-под горы трепещущихся трупов и убежать. Они и передала нам последний привет от бабы Мани. Когда вели в Бабий Яр, Мирьям всем говорила:
"Успокойтесь, идиоты, как вы не понимаете, нас повезут в Палестину…"
А немецкое одеяло я помню. Синее, в клеточку. Я под ним спал, на раскладушке.
… Одно из моих первых детских воспоминаний — огромная, до неба гора книг. Эта гора книг была макулатурой, подготовленной для переработки. Родители после института распределили на бумажную фабрику в Коломые. Помню порубленные топором пополам коричневые томики (1953 год — Берия?) По этой горе я лазил, когда еще читать не умел, только картинки рассматривал. В Коломые в саду и на улице говорили на польско-украинском суржике:
"Ваше децко, файно пани Сорока, бардзо мондре, цо до мне, аж як вельми, але ж цо то з него бенде — еден пан Буг веда". (Сорока — Мозырская — фамилия моей матери).
А вот еще картинка, оставшаяся в памяти — дождь, в луже валяется портрет Сталина в парадной форме и сапогах, по нему идут прохожие и каждый норовит Вождю на лицо наступить. А в моем букваре (1957) еще было "Ленин и Сталин друзья. Ленин и Сталин — братья".
Когда мне было пять лет, у меня была мечта — я хотел прочесть все книги. Но когда мне исполнилось шесть, я уже понимал, что это нереально — если я прочту все книги, что я буду делать дальше?
В детстве я представлял себе рай в виде большой библиотеки, а на вопрос "Кем ты хочешь быть?" представлял себе такую работу, на которой можно читать книги и получать за это деньги.
Когда я стал взрослым, у меня появилась другая мечта — не ходить на работу. На работу не ходят творческие люди. Петь, танцевать, рисовать, играть я не умел. Оставалось писать. Роман писать долго и скучно, поэтому я стал писать короткие рассказы. За первый опубликованный текст я получил два рубля, и прошло десять лет прежде, чем мне стали платить за рассказ сто пятьдесят. Но как только мои тексты стали исполнять Хазанов и Клара Новикова и печатать от Таллина до Южно-Cахалинска, жена заявила, что ни при каких обстоятельствах в СССР рожать не будет. Надо уезжать.
— Как вы созрели до мысли о репатриации?
— В Израиль я ехать не хотел. У меня были публикации в "Правде" и "Огоньке", мои тексты исполняли известные актеры, я ездил с ними на гастроли, деньги я брал в тумбочке… Вызов в Израиль где-то валялся…
Однажды, сидя в читальном зале, в журнале "Молодая гвардия" (начало 1991 г.) я увидел репродукцию замечательной картины.
Изображена там была обнаженная жирная жадная жабообразная жлобская жуткая жидовка, сидящая на коленях царя с лицом Ельцина и шепчущая ему что-то на ухо. Глаза у царя тупые-тупые. А на заднем плане — русские церкви горят, а царский трон посреди моря крови стоит, а в море в этом отрубленные головы русских витязей плавают…А на берегу моря — жидов видимо-невидимо, ухмыляются, видя беду русскую…
С улицы донесся ритмичный шаг кованых сапог, надсадный лай овчарок, звон разбитого стекла, хруст костей, истошные женские крики…
Я пошел домой паковать чемоданы.
Я до сих пор благодарен гениальному русскому художнику Игорю Бородину за то, что я здесь.
Те, кто его знают, говорят, что у него тяга к женщинам с типичной еврейской внешностью…
— Ваша "тетя Соня" стала даже не персонажем, а символом, любимицей евреев по обе стороны Атлантики…
— В Москве жил мой дядя — брат матери. Мы поехали к нему, мне было лет 11.
"С Мариком надо что-то делать — он так поет" (в смысле разговаривает с еврейской интонацией), — сказал он.
А что я мог сделать — у нас на Подоле все так говорили -и русские, и евреи. Даже учительница Полина Ароновна.
"Я знаю? Шо такое? Ай, бросьте, шо вы тут мине рассказуете".
Подол 50-х годов — это была та же Одесса, тот же Бабель.
И мать стала со мной бороться, прививая мне интонации литературного языка и выбивая еврейщину.
Когда впервые увидел по ТВ "тетю Соню", я был в ужасе. Это было то, что я выдавливал из себя по каплям всю жизнь. Я уже привык к тому, что "жидовщины", еврейских интонаций, еврейского акцента, надо стесняться, как дурной болезни, а не выставлять это напоказ.
Я позвонил Кларе и попытался уговорить ее этого не делать.
"Ты себе не представляешь, что творится, — сказала она, — тетя Соня жутко популярна. Меня всюду приглашают выступать в этом образе. В Америке все просят тетю Соню!"
Тетя Соня пошла в народ, я уже был здесь, а ее продолжали дописывать.
Меня до сих пор спрашивают, почему я не использую этот образ.
— Помните ваш первый гонорар?
— Я закончил школу, и работал учеником токаря на заводе. В Киев приехала бригада "12 стульев" Литгазеты. Тогда они были в зените славы, и никому не известный Хазанов исполнял монолог про кулинарный техникум. Выступали они в ДК "Пищевик" на Подоле. Перед началом я подошел к Веселовскому и дал ему несколько текстов.
Они сидели все в президиуме и тут поступила записка из зала, что только московских печатают. А Веселовский как раз читал мои материалы. Я видел, он толкал Александра Иванова, и они оба смеялись. Только я думал, что смеялись они над наивным провинциалом, который принес им такие халтурные тексты. И тут он вызывает меня читать свой текст — мол, не только московских публикуем. Я вначале не поверил. Для меня это было совершенно неожиданно, я покраснел, и, спотыкаясь, вышел на сцену и, запинаясь, прочел текст. Веселовский сказал, что опубликует, и слово сдержал.
Это был рассказик о том, что писатели, которые ничего не пишут, экономят леса и бумагу, и им нужно присваивать звание "Отличник целлюлозно-бумажной промышленности". Один ненаписанный роман — это невырубленный гектар леса.
После концерта Веселовский дал мне пять рублей и я где-то расписался. Я так полагаю, что дал он мне свои, ибо в советское время такого не позволялось — без оформления, без ничего.
И я шел домой, сжимая в руках эту пятерку. А на следующий день мама послала меня на Житний базар и я купил на эти пять рублей половину индейки и мать испекла ее в духовке с яблоками.
Это было мое первое выступление и первый гонорар.
Потом, много лет спустя, когда Хазанов платил мне 100 рублей за пятиминутный выход, в то время, когда инженер получал 120 в месяц, это на меня уже не производило того впечатления, как та, первая пятерка.
— Слышал, что если бы не советская власть, вы могли стать шоколадным королем…
— Мой дед Соломон Беленький был братом Моисея Беленького — переводчика Шолом Алейхема, автора книг "Что такое Талмуд" "Спиноза", директора студии театра Михоэлса.
Нынешняя киевская кондитерская фабрика им. Карла Маркса была "Фабрикой Беленького", старые киевляне еще это помнят.
Мой дед первым в России производил цукаты (киевское сухое варенье), конфеты от кашля "Кетти босс" и киевский торт, который тогда назывался "Торт Эстра-Люкс". Рецепт дед приобрел у Эйнема (фабрика Эйнема потом стала кондфабрикой "Красный Октябрь").
В 18-м году, когда пришел Щорс с большевиками, фабрику у деда отобрали, но по территории уже бегали собаки, никакого производства не было, склады с запасами сырья на несколько лет были разворованы. В 1923 году дед фабрику восстановил с большим трудом, а в 1928-м ее отобрали окончательно. Дед пошел в райком партии:
"Фабрика — это моя жизнь. Согласен на любую должность, хоть рабочим на конвейере".
В райкоме посовещались и сказали:
"Директором вы быть не можете, поскольку беспартийный и бывший буржуй.
Главным инженером вы быть не можете, поскольку у вас нет образования. Будете завпроизводством".
В этой должности он проработал до пенсии. Фабрика выпускала простые леденцы и карамели — шоколада не было. Дед добился приема у Микояна — пустите за границу, я вам организую поставки какао-бобов. И вот еврея, буржуя, беспартийного отпустили, приставив, правда, двух товарищей в штатском. С тех пор в СССР бесперебойно стали поступать какао-бобы в обмен на какую-то руду. Иностранные языки деду не понадобились — деловые переговоры в Америке он вел на идише.
Деда на фабрике звали Хозяин, несмотря на запрет парткома. Поначалу бегали к нему жаловаться на бардак, но дед выразительно вздыхал, указывая наверх.
Дед сладкого никогда не ел, просто не любил.
Еще до Первой мировой войны он собирался перекупить фабрику Эйнема в Риге, уже и договор собирались подписывать, но в Ригу вошли немцы, и сделка не состоялась.
Если бы он успел, у меня бы сейчас в жизни были бы совсем другие проблемы — типа лечения фламинго в собственном саду и достройки третьего этажа виллы. Латвия евреям домов и фабрик не возвращает, но компенсации выплачивает исправно, через адвоката.
Незадолго до отъезда в Израиль я выступал перед девочками на кондфабрике. Когда я сказал, что это моя фабрика, это была самая удачная реприза, они долго смеялись. После выступления ко мне подошла пожилая женщина — мастер цеха:
— Так что ж вы не сказали, что вы — внук Хозяина? — и, озираясь, сунула мне пакет из спеццеха, где производились мелкие партии изделий для крупных деятелей партии.
Вкус того шоколада я помню по сей день.
