Пружина дороги, на которой ощущаешь себя то Руматой Эсторским, то хоббитом, забредшим на экскурсию в Лориэн
Екатерина ХМЕЛЕВА
Фото автора
Мой любимый писатель Владислав Петрович Крапивин никогда не бывал в кибуце. Но каждый раз, когда я приезжаю сюда, вспоминаю, что он писал. Главный нерв его книг точно рифмуется с кибуцным пространством. И кибуцным идеалом детства.
Что есть братство у Крапивина?
Это союз подростков, которые знают о мире нечто, забытое взрослыми. Они чувствуют — мир тонок, тоньше, чем кажется, и в мире много зла, больше, чем кажется. Зло это не всегда очевидно. Иногда оно маскируется под обыденность. Иногда — под невидимость. Но именно они, дети, призваны сражаться со злом. И хранить незримые границы тонких миров.
Два маркера, братство и путь, определяет их особую группу крови, ту самую, благодаря которой крапивинских мальчиков нельзя спутать ни с кем. Ни с какими другими героями других авторов, других книг.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Из этого братства вырастает и его особое пространство — вернее, множество пространств, которые, как разноцветные бусины, собраны на единую шелковую нить дороги.
Вот — яблоневый сад. Чуть дальше — пионерский лагерь, затопленный временем. В стороне — заброшенный, но секретный полигон, где в старом колодце даже днём светятся звёзды. Границы у Крапивина проницаемы, пространства пластичны, они отзываются на импульс, и этот импульс — дорога. Дорога, которая проходит не по земле, а сквозь героя.
— Позвольте, а причем же здесь кибуцы? — справедливо спросите вы. Возвращаюсь.
Идеологи кибуцев тоже мечтали вырастить детей, которые будут принадлежать братству. Братству сверстников.
Их семьей должны были стать не столько мама и папа, но товарищи по спальне, соседи по школьному отряду. И это тоже по-крапивински: у него родители остаются на периферии сюжета, а в центре всегда — друг. Ведь именно друг разделит с тобой путь.
Ну а "пружина дороги" вырастает из кибуцного хронотопа также естественно, как и из крапивинских текстов.
Ты идёшь и не знаешь, что будет через двадцать шагов: джунгли из бамбука, рыцарское ристалище, безумный парк скульптур, школьный огород или конюшня. Всё перемешано, как карты в колоде Таро. Но под ногами есть ниточка — тропинка. И настигает чувство, щемящее и радостное, чувство шелковой нити, которая скользит не так под ногами, как сквозь тебя.
И я думаю, оно знакомо каждому, кто вырос здесь.
И когда пожилая кибуцница со слезами на глазах рассказывает, что в кибуце не было стен, и все пространство было их общим домом, мне кажется, я понимаю ее. И Владислав Петрович бы понял.
Аркадий Натанович и Борис Натанович Стругацкие тоже никогда не были в кибуце. Но, Боже мой, как они их придумали! С почти идеальным попаданием в задумку отцов-основателей.
Их «идеальный коммунар» родом именно отсюда, из пасторального коммунистического рая. Выросший в теплице братства, а потом снова и снова возвращающийся домой — из межзвёздных походов, от ран и побед.
Вспомним «Трудно быть Богом». В какой школе общежитии росли Антон, Алька и Пашка? Их разговор о хорошей воспитательнице и ночной побег к шоссе-аннигилятору могли произойти в любой спальне любого дома детей — от Эйлата до Метулы.
На чужбине Антон-Румата вспоминает друзей, наставников, соратников. Но не родителей. Странно, правда? Но первые поколения кибуцников поймут.
И возвращается герой всегда туда же — в пасторальный посёлок, где собирают землянику, где утром можно пробежаться по траве и закинуть мяч в баскетбольную корзину. Только рядом, на траве, припаркован не внедорожник, как в нашей реальности, а побитый стихиями верный звездолет.
Стругацкие скупо рисуют быт, но главное нам понятно: природа не задавлена цивилизацией, мир просторен, каждому в нем есть место. Идеальный коммунар — это тот, кто свой малый мир уже обустроил, и теперь влияет на мир большой.
Идеальный кибуцник — такой же.
Джон Рональд Руэл Толкин никогда не бывал в кибуце. И, возможно, поморщился бы, услышав об «обустроенном коллективизме». Для него любая форма социализма было насилием: вспомните Шир, искалеченный Саруманом.
Но есть и совпадение. Я называю его эффектом Марии-Селесты — сочетание ухоженности и безлюдности.
Шир и Лориэн — это оазисы, любовно обихоженные, где трудно встретить хозяев. Так и в кибуце: бамбуковые джунгли с горящими фонариками, пустые аллеи, усыпанные лепестками тюльпановых деревьев; пруды с золотыми рыбками. И — ни одного человека.
Ты слышишь щебет, шелест, чувствуешь тысячи невидимых глаз — и снисходительное молчаливое согласие принять тебя как гостя.
А хозяев не видно.
Мы, пришлые, чувствуем себя хоббитами, забредшими на экскурсию в Лориэн. И если вдруг заплутаем — непременно соткется из воздуха эльф, который любезно укажет путь.
А вот Хаяо Миядзаки, возможно, и бывал в кибуцах. А может, и нет. Но его «Унесённые призраками» воспроизводят хронотоп, удивительно на них похожий. Наш, узнаваемый хронотоп, пропущенный сквозь инфернальный фильтр.
Сюжет прост: семья ошибается поворотом, заглядывает в приоткрытую калитку — и пространство захватывает их. Всё: фонарики, пустые аллеи, накрытые столы с едой. И за этим — эдакая уютная жуть, которая примагничивает героев покрепче любовного приворота.
У нас с Мишей был почти такой же эпизод.
Сумерки, фонарики, странные скульптуры, накрытые столы. Еда манила запахом так сильно, что желудок сводило судорогой. Но рядом не было ни одного человека.
Только потом выяснилось: все просто ушли смотреть хупу, оставив столы без присмотра. Правильно, какой присмотр, здесь, в кибуце, все свои!
Но для нас с Мишей это было похоже на искушение.
Совсем-совсем не случайное.
И правда, иногда здесь жутковато. Когда в сумерках на поляне перед клубом начинают бить барабаны, а внутренний голос шепчет: «ваше время истекло». Потому что уехать вовремя — это тоже искусство.
Фольклор со всей серьезностью предупреждает: в иномирье нельзя задерживаться надолго. Либо ворота закроются, либо сам изменишься так, что уехать не сможешь или не захочешь.
Поэтому я каждый раз слегка дрожу.
А откроется ли в этот раз веселенький желтенький шлагбаум?
А уезжаем обычно с легкой тоской.
По любимым мирам, откуда не хочется всплывать.
По уюту, который не твой.
По дороге, которая — сквозь тебя.
По себе самой.
Не той, что была когда-то.
А той, что могла бы быть.
Вот так. А как у вас с кибуцами? Бывали? Тянет?
Или вот — совсем-совсем не ваше?
