Памяти израильского поэта, переводчика и журналиста, члена ПЕН-клуба и Союза русскоязычных писателей Израиля, автора множества книг и мюзиклов Леонида Сороки
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Знакомы мы были больше тридцати лет. Встречались – считанные разы. Общались виртуально вплоть до того, как Леонид вдруг пропал с радаров. Такое уже бывало, порой мы не выходили на связь друг с другом месяцами. А потом вдруг:
"Володя, оцени новый стишок!"
И обязательно это было нечто оригинальное, ироническое, а не то, что сам Сорока считал обычным. Поэтом он был отличным, чувство слова и ритма у него были отменные.
Бывало, рассказывал он о каких-то своих проектах, присылал и прозаические заметки. Иногда советовался – стоит ли иметь дело с тем или иным персонажем. Всё зазывал к себе в гости – да было недосуг, из Бат-Яма в Кармиэль путь неблизкий и время выбрать для такого вояжа никак не удавалось.
Только сейчас, заглянув в Википедию, я узнал отчество Сороки – Моисеевич. Мы с самого первого раза перешли на "ты" – и какие уж тут отчества? Еще одну вещь про Лёню я узнал посмертно: что в июле ему исполнилось 85 лет. То есть, когда я родился, он уже бросил сельхозакадемию и и перевелся на филфак Киевского университета.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Спорили мы с ним только из-за Юнны Мориц – но делали это интеллигентно, не осыпая друг друга матюками, оставаясь каждый при своем мнении. Для Лёни Юнна Пинхусовна, которую он прекрасно знал и, если не ошибаюсь, принимал у себя в гостеприимном кармиэльском доме, была замечательным человеком, изящной "поэткой" (так она сама себя называла прежде; как именует сейчас – мне неведомо), тонким лириком с еврейской душой. Я же, абстрагировавшись от ее раннего творчества, от берущего за душу стихотворения про "кихелах и земелах", воспринимал Мориц как слетевшую с катушек вздорную старуху-путинистку.
… Перечитываю нашу переписку за долгие годы. И так хочется написать:
"Привет, Лёня, что нового? Какими стихами порадуешь? Какие проекты запускаешь?"
Но, увы, ответа не последует никогда…
