Как будущий израильский доктор доказал, что ceкс в СССР всё-таки существует
Вспомнились вдруг студенческие годы…
С чего бы это?
Старею, что ли?
Или, может, просто мозг начал проигрывать «Золотые хиты 80-х» в режиме ностальжи.
Был я студентом… своеобразным.
Мне казалось, что молодость — это как кредитка без лимита: трать, пока дают, а разбираться будем потом.
Так что приоритеты у меня были чёткие: женщины, тусовки, алкоголь и ещё раз женщины.
Учёба? Конечно.
Где-то на шестом месте, сразу после «поспать».
В своё оправдание скажу: я был не один такой.
Мы вообще все тогда были как министерство веселья перед концом света.
Ну, естественно, всё это весёлое безобразие мне аукнулось.
Причём не тихо, а с таким эхом, что декан, говорят, три дня икал.
Выгнали меня из общаги с треском, как в плохом советском кино: без титров и без второго шанса.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Чуть было не отчислили из института.
За что, спрашивается?
За страшное, почти табуированное по тем временам слово.
Аморалка.
Нет, я никого не ограбил, не сбежал за границу, даже джинсы не продавал с рук!
Просто, скажем так, был пойман в момент полевого (или полового) исследования.
Меня застукали с девушкой.
В постели.
Одной.
А в СССР, как общеизвестно, секса не было.
То есть как — люди-то рождались, но строго после заседания парткома и одобрения профсоюза.
А я, значит, своими действиями подорвал основы.
Фактически совершил государственное преступление — доказал, что секс всё-таки существует.
Раньше за такое расстреляли бы, как злостного нарушителя социалистической морали.
Ну, или хотя бы дали почётную ссылку в Якутию с лопатой.
А тут – гуманизм: просто решили испортить будущее.
Чтобы не расслаблялся.
Отчисления все-таки не случилось – декан отстоял меня, учитывая мою активность в КВНе, который как раз снова входил в моду.
Но с общагой пришлось распрощаться – кастелянша мстила мне за один спектакль, написанный и поставленный мной, где я выставил ее на посмешище всему институту.
Я всего лишь слегка (совсем чуть-чуть!) намекнул на её сходство с бронетранспортёром.
Публика хохотала, а она — нет.
Вот тут то и появился на горизонте мой неожиданный герой – Ванька.
Ну как появился…
Он был и раньше, мы учились в одной группе, но до этих событий вряд ли обменялись хотя бы парой предложений.
Мы были слишком разные.
Он – сельский парень, сын председателя колхоза, из тех, кто с детства доит корову одной рукой, а второй чинит трактор. Соль земли в самом возвышенном смысле.
Я – городской житель, из врачебной семьи, этакий мажор позднесоветского периода в изгнании.
Ванька буквально спас меня.
Когда я собирал манатки и с ужасом обдумывал перспективу ночевки на вокзале…
— Хочешь жить со мной? – с сомнением в собственной адекватности спросил он меня на перерыве.
— О, весьма польщен, но, сударь, я не совсем по этой части! – попытался отшутиться я.
Ванька посмотрел на меня с жалостью:
— Я тебе помочь хочу, — вздохнул он с сочувствием. — Я флигель снимаю в частном секторе. Недорого. Будем платить пополам.
Тут до меня дошло – малознакомый, в сущности, человек протягивает мне руку помощи.
А я в нее еще и плюю…
— Ванька… благодетель… по гроб жизни буду обязан…
Он смутился, но видно было — приятно.
Ванька вообще был парень простой: хлеб, сало, чтобы техника работала — и чтоб уважали. А тут такой жест.
— Только есть одна загвоздка, — предупредил он.
— Тебя должна… "одобрить" хозяйка, иначе никак!
Выбора не было по любому. Я решительно кивнул, как на медкомиссии в военкомате:
— Веди к ней. Буду очаровывать. Если что — станцую. Или спою…
К счастью, ни того, ни другого делать не пришлось.
Степанида Кузьминична, по прозвищу Куська, оказалась дамой дородной и представительной.
Внешностью своей она слегка напоминала неандертальца, если бы его нарядили в цветастую юбку, старую кофту, а на голову повязали платок с пластиковым козырьком и надписью "Сочи-79".
Бизнес-леди, между прочим — держала цветочный лоток на рынке.
Стратег, логист и флорист в одном лице.
Она пристально пробуравила меня своими не добрыми глазками и сказала, как припечатала:
— А ты, парень, не русский?.. Еврей?
И дальше принялась рассуждать вслух:
— Это хорошо. Надёжные вы. С оплатой проблем не будет.
Я кивнул так, будто меня только что приняли в масонскую ложу.
Но расслабляться было рано — она выдвинула строгий ультиматум:
— Только правила у меня простые: никаких девок и никакой выпивки!
Я нервно сглотнул и обреченно кивнул…
Когда она, гордо приосанившись, удалилась, я накинулся на друга:
— Ванька, что за нахер?! Как это – НИКАКИХ?! Она с дуба, что ли, рухнула?!
Он пожал плечами и принялся меня успокаивать:
— Да ты не кипишуй. У нас тут всё по системе.
Когда надо — подходим к ней вдвоём, делаем лица, как у волонтёров на субботнике, и спрашиваем:
— Степанида Кузьминична, может, вам помочь по хозяйству?
Она сначала обязательно пококетничает, повздыхает, как старый самовар:
— Ой, да что вы… да мне ж уже и не надо ничё…
А потом махнёт рукой — мол, ладно, валяйте.
Вот тут и открываются врата рая.
Хочешь — роту девчонок, хочешь — оркестр, хочешь — мини-бар из трёх ящиков и самогонный аппарат.
Главное — вовремя сказать: «Чем помочь?»
Прошло пару дней после моего торжественного вселения во флигель, и судьба наконец-то подмигнула нам всеми своими ресницами.
Мы познакомились с двумя девчонками — одна с лечебного, другая с педиатрического факультета.
Настоящие медички, но с внешностью киноактрис и со свободными взглядами на жизнь.
Словом, дело было на мази. Причём такой густой, что ложка в ней стояла. И не только она…
— Пора, — сказал Ванька, как генерал перед наступлением. — Пойдем батрачить на Куську. А вечером — портвейн и девчонки!
Как мы и ожидали, Степанида Кузьминична поначалу отнекивалась.
— Да, что вы, мальчики, мне ничего не нужно! – хитрющими глазенками он оглядывала нас с ног до головы… Сказано это было с той интонацией, где «ничего» значило «всё», а «не надо» — «ещё как надо».
Мы с Ванькой стыдливо переминались и даже слегка краснели.
Все участники шоу понимали, о чем идет речь и что на кону.
— Ну, разве что.… Там, в огороде, есть пенек.… Вот если бы вы его смогли выкорчевывать…- наконец она выдала домашнюю заготовку.
— Конечно, Степанида Кузьминична, о чем речь! – непредусмотрительно согласились мы.
Но, как это часто бывает в жизни студентов, всё оказалось гораздо хуже.
Это был не просто "пенёк".
Это был Монстр.
Реликтовое чудовище.
Что-то, на чём в древности, возможно, сидел Один, бросая в небытие взгляды и обдумывая грядущее…
Короче, из него вполне мог расти Иггдрасиль — мировое древо, соединявшее все миры, включая наш с флигелем.
Он возвышался посреди огорода, как памятник непобеждённой корневой системе.
Кора — как броня у танка, корни — как щупальца Ктулху, только грязные и в навозе.
Сразу стало ясно: просто так он не сдастся.
Его размеры удручали и заранее вызывали зуд в руках.
Ванька озабоченно почесал затылок:
— Ничего, справимся! Зато вечером…
В его оптимизме читалось обещание вожделенных пьянства и разврата…
На занятия в тот день, естественно, мы не пошли.
Какие, к чёрту, пары, когда перед тобой стоит настоящая цель — близкая, осязаемая и, в отличие от диплома, с чёткими очертаниями идеальных девичьих фигур.
Мы встали у пня, как перед алтарём. Помолились молча Фортуне… и Железному Дровосеку.
Пень угрюмо молчал, но излучал неприкрытое презрение.
Мы начали.
Сначала пошли в ход топоры.
Мощные, тяжёлые, как у лесорубов из старых сказок.
Топоры с глухим звуком отскакивали от корней, как от бетона, и периодически с внезапной прытью норовили отрубить кому-нибудь ногу.
Я успел пару раз увернуться. Один раз — от Ваньки. Один — от своего же топора.
Далее — по логике военной эскалации — мы достали ломы.
Ломы были солидные, с ржавчиной времён освоения целины.
Но и они, встретившись с корневой системой этого пня, как бы сказали:
«Извините, мы просто железки. Мы на такое не подписывались».
Потом пришёл черёд ручных пил.
Три штуки. Две сломались. Одна просто исчезла.
Мы подозревали, что пень её съел.
Материально-техническая база нашей непростой борьбы подходила к концу…
И тут Ванька, вымазанный в земле, потеющий, с глазами пророка и надломом в голосе, воздел руки к небу:
— Мы не можем так просто сдаться!
Он резво метнулся вглубь флигеля и вскоре вернулся… с керосином и спичками.
Дальнейшее действо напоминало обряд огнепоклонников…
Мы обложили проклятые корни ветошью и щепками, облили это все керосином и затем подожгли.
Видимо мы немножко переборщили с горючим…
Или чудо-пень решил отомстить нам напоследок.
Раздался громоподобный взрыв, столб пламени взметнулся к небесам, а нас с Ванькой разметало в разные стороны по огороду…
По всему району завыли и залаяли собаки, у хронически беременной соседки Клавки наконец-то начались схватки, а у Куськи, ближе всех находившейся к эпицентру, выскочила и потерялась вставная челюсть…
Потом выяснилось, что этот мудак, мой напарник, для надежности подсыпал еще и селитры…
Но окаянный пень таки сдох…
Окончательно.
И бесповоротно.
После пяти часов непрестанной и тяжелой борьбы не на жизнь, а на смерть…
С криками, треском, дымом и матами, которые разносились по округе, как старые добрые частушки…
На нас с Ванькой было жалко смотреть — чумазые, растрепанные, побитые, в угольной пыли и с кровавыми мозолями на руках.
Обессиленные, мы валялись на остатках соседних грядок и равнодушно пялились на проплывающие в вечереющем небе облака.
— Ты знаешь… — прошептал я другу.
— Я как-то уже… натрахался.
Мы глянули друг на дружку и внезапно залились тихим нервическим смехом.
Гребанный пень напоследок все-таки победил нас.
Потом к нам приковыляла держащаяся за поясницу Куська.
С ужасом и жалостью она обозревала наши усталые тушки, разрушенный огород и обугленный кратер — место упокоения нашего заклятого врага.
— Мальчики, — ласково прошамкала она полуобезлюдевшем ртом, — мальчики, может вы хотите привести девочек? Так я не против…
Ванька не поднялся.
Только медленно повернул голову.
И глухо, но весомо, как гвоздь в крышку саркофага, сказал:
— Уже нет!
Его взгляд и тон полностью копировали знаменитую последнюю реплику Цезаря: "И ты, Брут?!"…
Остаток дня мы посвятили исключительно себе — отмывались, мазали раны и, даже попивали специально прикупленный к вечеру портвейн "Приморский".
Это приключение, несмотря на полное фиаско, которым оно завершилось, чрезвычайно сблизило нас.
На ближайшие годы, вплоть до окончания учебы, мы стали закадычными и верными друзьями, которые прошли вместе огромное количество событий и историй.
- P. S.
Кстати, после эпопеи с пнем Куська отменила трудовой оброк.
Полностью.
Без намёков, без условий.
Сказала:
«Вы уже своё отстрадали».
И мы, конечно, этим беззастенчиво пользовались.
Фортуна все-таки улыбнулась страдальцам…
