Как автор учил девушек стоматологическому уму-разуму, сурово принимал экзамены у курсисток и искал дырку в "пронежности"
В середине 90-х, когда компьютеры еще были роскошью, а видеомагнитофоны – средством первой необходимости, судьба занесла меня в довольно неожиданный поворот — я стал преподавателем на курсах для ассистенток стоматологов.
Мне тогда хотелось как-то встряхнуть свою обыденную, уже немного занудную жизнь.
Всё шло по кругу: дом, работа — хотелось чего-то нового.
Ну и вот, подвернулась неожиданная авантюра — преподавание.
Сказали: «Ничего сложного, пару раз в неделю, девочки тихие». Ха.
Курсы эти проходили под суровым взглядом Министерства Труда, но фактически принадлежали частной шараге с амбициями университета и лицензией, отпечатанной на принтере.
Забегая вперёд — да, владельцы в итоге обанкротились и исчезли, оставив после себя горсть неврученных дипломов и пару незакрытых уголовных дел.
Все мои ученицы были новыми репатриантками.
Иврит у них либо отсутствовал, либо прятался где-то глубоко в подсознании, и выходить не спешил.
Поэтому уже на первой лекции мой бодрый переход на государственный язык был быстро и решительно остановлен:
— Доктор, вы нам по-простому, ладно? Мы и так — как в тумане! — попросили они, глядя на меня с такой надеждой, что я сразу понял: без вариантов.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Публика была самая что ни на есть разномастная: от двадцатилетних до почти пенсионного возраста.
В прошлом — учительницы, студентки, домохозяйки, парикмахерши… и одна — очень харизматичная дама — загадочно добавила:
«Я работала… в сфере танца».
Какого именно танца, история скромно умолчала, но вся группа закивала с уважением.
Я заподозрил стриптиз у шеста…
Ученицы кокетничали наперебой, явно решив, что сбить преподавателя с мысли — святая обязанность.
Особенно любимым их приёмом было якобы невинное «задавание вопроса»: облокачиваясь на край моего стола, наклонялись вперёд, изображая глубокую озабоченность, они задавали вопрос…
При этом мой нос практически упирался в глубокое декольте, а взгляд на открывающуюся мне панораму окончательно уводил мысли в сторону.
Еще хуже дела обстояли на перерывах.
Я устремлялся на балкончик с желанием спокойно выкурить сигарету в одиночестве и хоть немного прийти в себя.
Но мои подопечные, словно по команде, высыпали вслед за мной — с чашками, сигаретами и зарядом веселого куража: наступало время вопросов и ответов.
Одна милая молодая особа, аристократично удерживая сигарету в элегантно отставленной руке, словно звезда немого кинематографа, томно сообщала:
— Доктор, у меня в промежности — дырка!
Я, поперхнувшись сигаретным дымом, пытался осмыслить услышанное.
— Простите, но, наверное, вы имеете в виду что-то другое? — мямлил я. — Потому что об этой особенности женского организма я знаю еще со школьных уроков биологии…
Девица указательным пальцем прикасалась к своим передним зубам – в ее взгляде явно читалось сомнение в моих умственных способностях.
Я облегченно вздыхал:
— Милочка, это называется "межзубной промежуток"… Промежность расположена значительно ниже.
Иногда, глядя на своих учениц во время лекции, я чувствовал себя питоном Каа, пытающимся загипнотизировать стаю уставших бандерлогов.
Информация капала им в уши, термины сыпались как из мешка, и в какой-то момент глаза у них начинали медленно закрываться, головы клониться…
Я устраивал профилактические встряски.
— Что вы только что записали в своих конспектах?! — вдруг взвизгивал я голосом на октаву выше обычного.
Все моментально просыпались и принимались лихорадочно шуршать конспектами.
Я, в лучших традициях отцов-инквизиторов, устремив на них хищный немигающий взгляд, прохаживался между столов:
— Ты? Или ты? А может… ты? — пытливо и грозно, как мне казалось, осведомлялся я.
Когда их чувство раскаяния достигало апогея, я артистично сменял гнев на милость.
— Ладно. Так уж и быть. Записывайте…
(пафосная пауза)
— И, пожалуйста, не кивайте в такт моим запятым. Это сбивает меня с ритма.
У вас может сложиться впечатление, что я вел себя как самодур и деспот, но это совсем далеко от истины.
Особенно трогательной была пора экзаменов.
Ученицы начинали паниковать настолько отчаянно, что уровень флирта в аудитории поднимался до отметки «осторожно, скользко».
— Док, вы же не станете меня "засыпать"? Уж я-то смогу вам все рассказать о "пронежности" — заявляла одна с намеком.
Вторая, дама в возрасте, предлагала колхозный товарообмен:
— Я вот, если сдам, напеку вам домашних пирожочков, да с вишенкой! Тесто на сметанке. Только дайте пройти, докторчик…
От всего этого моя голова шла кругом – я лихорадочно размышлял, как помочь им всем сдать экзамен.
И не потому, что был таким добреньким — я осознавал, что мои ученицы выкраивали последние средства из скудного олимовского бюджета для оплаты учебы в надежде на светлое будущее.
Найти работу в те времена тоже было отдельным квестом и я не хотел становиться преградой на их пути.
Поэтому, когда наступал тот самый день, я входил в класс с лицом человека, который собирается либо объявить войну, либо помолиться.
— Девушки, желаю вам удачи! Я верю в вас! — говорил я с вдохновением учителя начальных классов.
Затем, усаживаясь за свой стол, с грохотом водружал на него свой "дипломат" и открывал его, отгораживаясь, как баррикадой, от всего класса…
Глупые гусыни…
Они, как правило, продолжали сидеть в полном ступоре.
Тогда я вынимал заранее припасенную газету, и, вдобавок к чемодану, разворачивал ее на весь разворот. Двойной экран, так сказать.
Если же и после этого я не слышал шуршания конспектов, голосом Левитана объявлял:
— Уважаемые студентки.… Поскольку я ничего не вижу… и ничего не слышу…
(драматическая пауза)
… надеюсь, что вы не списываете!
Слово «списываете» я произносил с такой интонацией, что даже самый отмороженный должен был понять: это ваше время, девочки.
Вперёд, к знаниям!
Или хотя бы к шпаргалке в рукаве.
Так что, не удивляйтесь: мои группы почти всегда сдавали на отлично.
Практически стопроцентный результат.
Начальство довольно потирало руки, я изображал скромную гордость, а мои студентки — осознанное просветление.
Прошли годы.
Где-то они работают: в частных клиниках, поликлиниках больничных касс, а может быть, совсем в других отраслях.
Скорее всего, давно забыли моё имя — но я точно помню их: с пирожками, шпаргалками и бесконечной верой в то, что всё обязательно наладится.
И у многих — наладилось.
А я просто был рядом в тот момент, когда им это было особенно нужно.
И, знаете, мне этого вполне достаточно.
