Как мы уже рассказывали, в иерусалимском центре "Гармония" проходит выставка работ Бецалеля (Салика) Каца, недавно отметившего свой 101-й день рождения. Мы решили встретиться с этим удивительным человеком и художником, чтобы поговорить о его творчестве и об удивительной судьбе, вместившей в себя все бури столетия
Петр ЛЮКИМСОН
— Салик, расскажите, пожалуйста, где вы родились и выросли.
— Родился я в 1924 году в местечке Мелени в Украине, где жили все поколения нашей семьи. Когда пришла Советская власть, нашу семью объявили капиталистами, так как у нас была своя фабрика. Вокруг крестьяне держали множество овец, и наша фабрика занималась тем, что обрабатывала и чесала состриженную с них шерсть. Русским языком родители владели, но плохо; почти всегда говорили на идише, читали книги на этом языке и с раннего детства учили читать нас. Так что я уже в шесть лет запоем читал Шолом-Алейхема, что называется, в подлиннике. И могу вам сказать, что в переводах его юмор совершенно не тот. Это просто несопоставимые вещи.
— Но учились вы в русской школе?
— Да. Очень быстро усвоил русский язык и увлекся русской литературой. Очень много читал Тургенева, Пушкина, Лермонтова и других классиков. Но, признаюсь, всегда любил Лермонтова больше, чем Пушкина. Понимаете, Пушкин, безусловно, гений, но есть в нем некая слащавость, а Лермонтов со своей глубиной всегда был мне ближе.
— А когда вы начали рисовать?
— Этот же вопрос задала мне одна женщина, которая очень впечатлилась увиденными на выставке работами. И я ответил что, наверное, еще в утробе матери. Я рисую всю жизнь, сколько себя помню. Сначала рисовал в основном животных — лошадей, коров, овец, словом, все, что вокруг себя видел. Мне было интересно наблюдать за их повадками. Люди меня тогда интересовали меньше.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Войну вы встретили в Мелени?
— Нет. Когда начались раскулачивания, родители поняли, что еще немного, и доберутся до них, и мы ночью тайно перебрались в Малин — есть такой городок в Житомирской области, а оттуда в Киев. Там мы и встретили войну. Мне было тогда 17 лет, брату 16, то есть мы еще не достигли призывного возраста, и получили повестку о том, что подлежим эвакуации. Так что когда немцы стали подбираться к Киеву, нас в буквальном смысле слова погнали на восток. Куда именно, мы не знали, просто шли вместе с такой же толпой юнцов на восток, и все. Вскоре немцы начали сбрасывать повсюду десанты, и молодежь из нашей группы разбежалась, кто куда. Мы с братом прятались по лесам и оврагам, поскольку немцы были повсюду. Заходили в деревни, просили хоть какую-то еду. Иногда крестьяне из жалости давали нам кусок хлеба, но чаще говорили: "Немцы уже в соседней деревне, так что уходите подобру-поздорову". И мы уходили — что еще оставалось делать?! Так мы дошли до Донбаса, а там, поскольку я уже почти достиг призывного возраста, меня взяли в армию.
— Где вам довелось воевать?
— Наша дивизия очень долго отступала. Начали с Украины, оказались на Северном Кавказе. У нас катастрофически не хватало оружия…
— А как доставали?
— Да у немцев воровали. Обычно по ночам. Так мы дошли до Грозного, где были нефтеперерабатывающие заводы. Ну, а дальше был Баку, и все понимали, что захват этого города будет означать конец войны в пользу немцев. Поэтому нас построили и зачитали приказ Верховного главнокомандующего — стоять насмерть! Мы, солдатики, свято верили, что такова наша участь, и стояли. После каждого боя в ротах из ста человек в живых оставалось тринадцать-четырнадцать, не больше. Потом мы получили подкрепление и начали наступать. Были тяжелые бои за станцию Прохладная, затем освободили донские степи, Ростов, Матвеев курган и двинулись к Таганрогу — там немцы хорошо укрепились и планировали контрнаступление. И там я получил смертельное ранение в живот.
— Ну, к счастью, не такое уж оно, видимо, оказалось смертельным…
— Больше всего мы боялись ранений в живот, после которых почти никто не выживал; в первую очередь из-за инфекций, и смерть эта была очень мучительной. Так что я был уверен, что погиб. Но тут вспомнил, как однажды увидел убитого солдата, которого не успели похоронить. Он был молод, очень красив, с пышной шевелюрой, и когда я на него смотрел, у него из глаза выполз червячок. И я подумал: неужели я тоже буду так лежать, и из меня будут выползать черви? И с этим ранением в живот я поплелся обратно, перешел вброд какую-то речушку… Вдобавок пуля пробила седалищный нерв, и я перестал чувствовать левую ногу, так что казалось, что двигаюсь на одной ноге. На той стороне реки я и упал. Какое-то время лежал в полузабытьи, и вдруг почувствовал, что кто-то хочет отнять у меня автомат. А это был главный солдатский инстинкт: во что бы то ни стало сберечь оружие. Я пришел в себя и вижу, что автомат тянет какой-то санитар. Дело в том, что санитары тогда были вооружены берданками и за автоматами охотились. Я стал сопротивляться, но он продолжал тянуть. И тогда я дал очередь… Он отскочил и говорит: "Ты что делаешь, сумасшедший?! Смотри, как ты мучаешься! Дай я облегчу твои страдания!" Он мне вколол что-то, и я потерял сознание. Очнулся на краю братской могилы. Слышу, один из закапывающих говорит другому: "Смотри, этот зашевелился. Надо бы его в медсанбат!" "Да ну, — отвечает второй. — Он все равно не жилец. Закапываем!" Но первый все же настоял на своем, так я оказался в бакинском госпитале, где пробыл больше года. Рана у меня гноилась, и врачи решили ее не зашивать, только перевязывали. Но со временем плоть начала нарастать, и я выкарабкался. Когда пришло время выписываться, меня признали годным к нестроевой службе, то есть, по сути, я подлежал списанию.
— И куда направились?
— Я не знал, что делать дальше. И тут вспомнил, что мой дядя работал в Киеве на авиазаводе и после начала войны вместе с заводом был эвакуирован в Новосибирск. Адреса завода я не знал, но решил все же на всякий случай написать дяде письмо и на конверте вывел: "Новосибирск, авиазавод имени Антонова, Меиру Эли-Лейбовичу Кацу". И как ни странно, письмо дошло по назначению! Дядя ответил, что мама с моим младшим братом, который очень тяжело заболел и потому не подлежал призыву, находятся в эвакуации в Коканде. И я из Баку на пароме добрался до Туркмении, оттуда в Коканд и нашел маму…
— Вы продолжали в годы войны рисовать?
— Конечно! Когда только было можно и чем только можно. В Коканде, кстати, тогда был эвакуирован ГосЕТ, и меня попросили расписать им задник. Я и расписал, надеясь что-то на этом заработать. Но когда дело дошло до оплаты, они сказали, что денег нет, так как еврейский театр никто в этом городе не посещает, и они играют при пустом зале.
— После войны, как я понимаю, вы вернулись в Киев?
— Да, но тогда было негласное постановление, что эвакуированных, особенно евреев, на прежнее место жительства не возвращать, а оставлять там, куда они были эвакуированы. И когда мы с мамой и братом вернулись в Киев, нас отказались прописывать, а без прописки никого на работу не брали. На что жить, было совершенно непонятно… через некоторое время я представил свои работы и сдал экзамен в Киевскую академию художеств — и поступил. Затем было пять счастливых лет учебы, и я начал работать профессиональным художником. В основном, специализировался на портретах. Передать на холсте характер человека, его внутренний мир и устремления — это очень увлекательная задача. Для меня на портрете всегда было важным передать глаза. Если ты сумел схватить и отразить выражение глаз — значит, портрет обязательно удастся. Слова о том, что глаза — это зеркало души, на самом деле очень точны.
— Чьи из ваших портретов для вас самые памятные?
— Я работал в основном по заказам, а заказывали мне в те годы главным образом портреты Сталина, членов политбюро и правительства. Я не любил их писать, но деваться было некуда. Мои портреты Сталина считались в Украине одними из лучших. Написать было мало: чтобы такой заказ приняли, приходилось пройти еще через художественный совет и цензуру. Помню, после смерти Сталина мне поручили написать портрет Георгия Маленкова, который на тот момент был фактически руководителем государства. Никто не хотел браться за эту работу, так как у него было бабье, очень невыразительное лицо, и если выполнить такую работу честно, можно было нарваться на неприятности. Я тоже не хотел, но мне поручили эту работу в приказном порядке, и деваться было некуда. Разумеется, на холсте я облагородил его лицо, но в то же время Маленков получился очень узнаваемым, так что портрет понравился. Что касается одежды, то я изобразил все как есть: он позировал мне в этаком френче военного образца, но с гражданскими пуговицами. Худсовет оценил мою работу очень высоко, я уже считал, что она принята, но тут со своего места поднялся цензор и говорит: "Товарищ художник, как это у вас получается, что товарищ Маленков в военной форме, и при этом у него в пуговицах по четыре дырочки? Таких пуговиц на таком френче быть не должно!". Тогда я сказал, что это решаемая проблема, взял кисть, краски — и замазал дырочки. И портрет был принят.
— Затем началась хрущевская оттепель, стало возможным рисовать, что хочешь. Чем вы занимались в те годы?
— У меня по-прежнему было очень много заказов, так что для работы на себя времени почти не оставалось. Теперь я писал портреты передовиков производства, героев социалистического труда — словом, отражал "социалистическую действительность". Нередко выезжал в колхозы и совхозы, чтобы "отражать" жизнь села. Повторю, я не любил эту работу, но и отказаться от нее не мог. В украинских деревнях попадалась порой очень привлекательная натура. Так, в одном из колхозов председатель познакомил меня с дояркой, у которой было совершенно удивительное, очень одухотворенное лицо, и я с жаром взялся писать ее портрет. Сейчас он висит в одном из государственных музеев Украины. Есть в украинских музеях и другие мои работы, но, к сожалению, немного. Еще некоторые мои работы находятся в "Яд ва-Шем".
— Когда вы репатриировались, и что вас больше всего поразило в Израиле?
— Я приехал в Израиль с одной из дочерей в 1990 году. А поразило больше всего то, что здесь не праздновали День Победы. Это было, согласитесь, странно: народ, который больше всего пострадал в той войне, не празднует победу над гитлеровцами. Соответственно, никаких льгот нам, ветеранам войны, тогда не полагалось, хотя в СССР их было множество. Мы встречались с политиками, добиваясь празднования Дня Победы и признания нашего статуса. Помню, как я был поражен, услышав от одного из них, что мы к этой победе отношения не имеем, так как победили немцев англичане и американцы. Но с того времени очень многое изменилось, и я, конечно, этому очень рад.
В заключение остается сказать, что в Израиле Бецалель Кац многие годы сохранял необычайную творческую активность, написав множество портретов. Многие из них поистине удивительны: в них живет подлинная боль и мудрость прожитых лет. Почти до ста лет он оставался вполне самостоятельным человеком и лишь недавно вынужден был переселиться в иерусалимский дом престарелых "Неве Орим", где — и это я могу засвидетельствовать — является местной знаменитостью и всеобщим любимцем. Как только я называл его имя, лица сотрудников этого заведения тут же освещались улыбками, и каждый старался помочь его найти. Кстати, он продолжает рисовать и сегодня и сейчас работает над портретом одного из работников дома престарелых.
— К сожалению, силы уже не те, да и зрение сильно слабеет, — посетовал художник.
Но в целом для своих ста с лишним лет Бецалель Кац выглядит, безусловно, неплохо, а ясности его мышления и памяти могут позавидовать и молодые. Так что остается пожелать ему здоровья и еще долгих лет жизни. Ведь в Израиле наше традиционное пожелание "до 120" с каждым годом все менее носит чисто символический характер.
"Новости недели"
