Драма ужаса в двух актах и с крюком в анатомическом театре, или Как закалялся будущий израильский доктор
Окей, ребят, сейчас расскажу вам один секрет, который знают все, но делают вид, что это сюрприз: половина студентов-медиков вылетает ещё на первом курсе.
Знаете почему?
Нет, не потому что сложно.
Не потому что тяжело.
А потому что… анатомичка.
Анатомия человека – так полностью называется этот предмет, и для того, чтобы будущий доктор понял всю первооснову медицины, его загоняют в анатомичку.
Поступил на мед?
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Поздравляю.
Тебя ждёт комната, где учат любить человека… по слоям.
Ты заходишь — а там столы.
А на столах… ну, скажем так, это люди, которые уже никуда не спешат.
Зато ты — да, особенно к выходу.
Атмосфера — как в хорроре.
Сначала вступаешь с важным видом:
«Я будущий врач! Я буду спасать жизни!». Через пять минут:
«Мама, забери меня, я гуманитарий…»
И самое интересное — ты не можешь просто сбежать.
Потому что если сбежишь — все подумают:
«Ага, слабак! Испугался трупа!»
Но ты-то не испугался!
Ты просто… не ожидал, что эта встреча произойдет так быстро.
Короче, анатомичка — это как медшкола Хогвартса, только вместо волшебства — расчленёнка, и ты всё ещё не уверен, хочешь ли ты быть доктором, или лучше уйдёшь в ПТУ, где максимум, что ты вскроешь – это засор в унитазе.
Нет, потом ты, конечно, привыкаешь, и даже способен жевать бутерброды с колбасой рядом с…
Ну вы поняли.
Но поначалу это шок.
Правда, слегка дозированный.
Потому что изучение анатомии начинается с костей, а это не так страшно. Особенно их пластмассовые муляжи.
При входе в нашу аудиторию стоял такой пластиковый скелет, мы его ласково звали Иннокентий.
Его практически всегда наряжали в длиннополый белый халат, хирургическую шапочку, а в рот вставляли сигарету.
Преподаватели притворно сердились и отчитывали нас, мы притворно раскаивались – ничего не поделаешь, ритуал….
Но как-то раз при входе в аудиторию нас встретил тяжелый, специфический запах.
Формальдегид, он же формалин.
Забегая вперед, этот запах, своеобразный и неповторимый, сопровождал нас потом долгие годы…
Если вы никогда не нюхали формалин — поверьте, это как если бы лук, чеснок и химатака решили завести ребёнка.
Он выедает глаза, обоняние, воспоминания о детстве.… Всё.
Вся моя группа, такая бодрая и шумная, за секунду превратилась в стадо настороженных тушканчиков.
Раньше мы влетали в аудиторию веселой гурьбой, а тут… стали тоненькой, робкой струйкой страха протекать вглубь, по одному, стараясь дышать через пупок.
А там, как главное действующее лицо грядущей драмы, стоял длинный, оцинкованный анатомический стол, на котором лежало нечто, накрытое сизой простыней.
Это был он… ПРЕПАРАТ.
Слово-то какое — звучное, официальное.
А по сути — человек.
Ну, в прошлом. Теперь — учебное пособие.
И предмет, и учитель одновременно.
И повод задуматься: а точно ли ты хочешь быть врачом?
Мы, с бешено колотящимися в груди сердцами, внезапно пересохшими ртами и дрожащими конечностями, окружили стол на уважительном расстоянии.
Каждый понимал – вот он, Час Истины!
Типа, тварь я дрожащая или медиком буду…
Первым решился наш староста — Андрей Кунцов.
Самый взрослый среди нас, герой Северного флота, подводник, три года службы, человек-торпеда.
Ну, если торпеда может быть рыжей, веснушчатой и с лёгкой аллергией на цитрусовые.
Он, решительно продвинувшись к столу, тихонечко приподнял край простыни и…
Дальнейшее напоминало какую-то старую европейскую комедию положений.
Раздался тонкий нарастающий писк, как будто пропускает пробитое колесо.
Кунцов закатил глаза и рухнул на пол, все еще зажимая простыню в руках и сдергивая ее таким образом полностью.
Я зажмурился.
Рядом со мной, с похожим писком, рухнуло еще несколько тел.
Запах усилился, но теперь в нем появились новые, взволнованные нотки…
Я приоткрыл один глаз и осмотрелся.
Большая часть группы осталась на ногах, но неестественно белели лицами — не просто бледными, а с таким оттенком, будто мы только что лично прошли через цикл стирки с отбеливателем..
Я осторожно подошёл ближе.
Наступил мой черёд.
Внутри всё звенело, как натянутая струна, но… неожиданно для самого себя я понял: мне не страшно.
Не то чтобы приятно, конечно — но и страха — нет.
И даже противности — нет.
Только лёгкое, гулкое волнение. Как будто сейчас будет экзамен, только вместо билета — тело.
Препарат лежал спокойно и величественно, как если бы он давал нам разрешение на этот странный, неловкий процесс знакомства.
Внешне он почти не напоминал человека.
Цвет кожи… если это вообще можно было назвать кожей… был странный — где-то между «кора дуба после дождя» и «заварка, забытая в чайнике на три дня».
Формалин, этот великий мастер по части радикального преображения, вытравил из тела всё человеческое: тепло, оттенки, жизнь. Оставив… структуру.
В этот момент за моей спиной раздался бодрый голос преподавателя:
— Молодцы! А теперь те, кто остался на ногах, оттаскивают тела павших товарищей в сторону, вооружаются пинцетами и скальпелями, и мы приступаем к уроку!
Своих мы, конечно, привели в чувства.
Особенно Кунцова.
Он даже, выкурив на улице полпачки сигарет, позже активно присоединился к нам.
Однако две девочки после этого случая к нам не вернулись. Тихо собрали свои вещи, и… ушли из института.
Дальше потянулись наши учебные будни — спокойные и размеренные, одним словом — рутина.
Работа с препаратами перестала вызывать учащённое дыхание и потребность в немедленной смене профессии.
Мы уже уверенно держали скальпели, сыпали латинскими терминами, и даже могли одновременно обсуждать последние институтские новости.
Но впереди нас ждало испытание.
Настоящее.
То, о чём в расписании не пишут.
То, о чём не рассказывают на дне открытых дверей.
В один холодный, снежный, зимний день на входе в кафедру, нас поджидал наш преподаватель:
— Парни из двух групп, собирайтесь! Мы идем в "Хранилище", будем обновлять базу!
"Хранилище" находилось в подвале основного корпуса.
Туда не водили на экскурсии.
Не показывали в буклетах.
Это было место силы, только силы… трупохранилищной.
Стены там были выложены кафелем — стерильным, белым, равнодушным. Освещение — интимный полумрак с ноткой истерики.
Но главное — это был бассейн.
Узкий, длинный, примерно в человеческий рост глубиной. И полностью, доверху, заполненный… формалином.
И в этом растворе, как шпроты в банке, плотненько лежали препараты.
Один к одному. Спокойно. Навечно.
Холодильные установки там гудели непрерывно. Не потому, что боялись за свежесть. А потому что иначе туда бы никто не спустился. Даже с обещанием зачёта автоматом.
Нам предстояло выловить несколько экспонатов из этой зловещей кунсткамеры.
План был прост и методичен:
Выловить. Обдать водой из шланга. На кафельном полу, над специальными стоками.
А затем — на носилки, простыня сверху — торжественно доставить в анатомичку, как посланцев из царства мёртвых, которых ждали в царстве знаний.
Выглядело это как мини-спецоперация.
Двух студентов выбирали «верхними» — они забирались наверх, на дощатые щиты, закрывающие бассейн.
Одна часть настила снималась, как крышка саркофага, открывая тёмную, вязкую, бурую гладь формалина.
Зрелище, скажем прямо, не для слабонервных.
"Верхние" стояли на оставшемся щите, балансируя как канатоходцы.
Каждый был вооружён… огромным металлическим крюком.
Та самая штука, которую ты ожидаешь увидеть в рыбацком доке, но никак не в академической среде.
С помощью этого крюка "верхние" цепляли экспонат — чаще всего за конечность, как-то наиболее удобно торчащую из химического супа.
Задача заключалась в том, чтобы аккуратно подцепить, не уронить, и не утопить себя в процессе.
Подцепленный препарат вываливался на край бассейна с характерным звуком — не громким, но очень… фатальным. Потом — ещё один рывок, и он уже лежал на борту.
Внизу стояли остальные — в резиновых фартуках, перчатках, с лицами, в которых смешивались решимость, тоска и молчаливое проклятие всей кафедре.
Их задача — подхватить, перенести на пол, и тут же обдать из шланга водой, чтобы смыть излишки формалина и хоть как-то привести экспонат в «приемлемый для учебных целей» вид.
В какой-то момент вся эта сцена приобрела странную монотонную ритмику.
Как будто мы не студенты, а работники некой анатомической прачечной.
Один выуживает, другой полоскает, третий укладывает, четвёртый прикрывает простынёй.
Всё строго, по схеме.
Если бы рядом стоял режиссёр, он мог бы назвать это «драмой ужаса в двух актах и с крюком». Но, увы, это была не сцена. Это была реальность…
Мне и Кунцову не повезло.
Как всегда, судьбоносный выбор был сделан самым надёжным и научно обоснованным способом — при помощи дебильной детской считалочки, где все слова теряют смысл, но кто-то обязательно оказывается крайним.
И крайними оказались мы.
Матерясь, кряхтя и внутренне прощаясь с планами на вечер, мы полезли наверх — на дощатые щиты бассейна, прямо в эпицентр запаха, холода и липкого страха.
Настоящего, с привкусом формалина и лёгкого головокружения.
— Ты будешь крепко держать меня за талию, а я буду выуживать жмуриков сам! — с военной решимостью скомандовал Кунцов.
Бывший подводник, как-никак. Привык брать инициативу в свои крепкие, мозолистые, слегка дрожащие руки.
Он был прав — край щита обледенел и представлял собой натуральный скользкий каток.
Кунцов стал к краю обрыва, за ним опасливо расположился я – мне даже заглядывать в эту отвратительную бездну не хотелось…
— Главное — держи крепко, но не подходи ближе! Если перевесим — оба купаться пойдём! — строго отрезал Кунцов, не оборачиваясь.
— Не боись, красавица — буду держать крепко, но нежно! Ты, главное, не возбуждайся! — попытался отшутиться я, надеясь разрядить обстановку, хоть и понимал, что смеяться на льду — опасно.
Кунцов в ответ хмыкнул — сухо, по-военному.
Что-то между «молчи» и «если мы упадём — первым пойдёшь ты».
Мы встали в позицию: он впереди — с крюком, я сзади — с чувством ответственности и с лёгкой дрожью в коленях.
Работа закипела.
Первые несколько «жмуров» шли гладко.
Цеплялись быстро, выходили из формалина с лёгким чавканьем, укладывались на край щита как покорные морские котики.
Мы передавали их вниз — и даже начинали верить, что, может, и пронесёт.
Но мы, конечно, заблуждались…
Всё, как это обычно бывает в драматичных моментах, произошло внезапно.
Ни тебе предварительного скрипа, ни зловещего «что-то не так» в воздухе.
Просто в какой-то момент всё пошло не туда.
То ли крюк у Кунцова зацепился за что-то особо упорное.
То ли его ноги скользнули, предательски разъехавшись в разные стороны, как будто решили покинуть корабль первыми.
То ли просто звёзды так сошлись — но в следующий миг он захрипел, потом — внезапно, неожиданно, даже для себя — завизжал фальцетом.
Именно завизжал.
Таким высоким, тонким голосом, что на секунду показалось: над формалиновым морем заиграла ария из оперы "Русалочка"
И начал плавно, но неумолимо проваливаться вперёд и вниз. Прямо в ледяные объятия химической бездны, словно вознамерился присоединиться к остальным в качестве очередного экспоната…
Я изо всех сил тащил его на себя.
Но всё было тщетно.
Его масса, его инерция и этот окаянный лёд под нашими ногами объединялись в один несущий момент…
Прямиком в ад анатомической логистики.
— Тяни! — визжал он истерично.
— Тяну, б***! — орал благим матом я в ответ, но ничего не помогало — мы продолжали съезжать к краю.
Вдруг Кунцов, отбросивши крюк, на который он опирался словно на шест в болоте, змеевидно извернулся ко мне лицом, вцепился побелевшими пальцами в мою куртку, выпучил глаза и засипел:
— Все… П*здец.… Падаю.
И, не отпуская меня, стал рушиться назад, на спину.
Я, визжа от страха, вытянув руки вперед, летел вслед за ним…
Судьба, как выяснилось, имела весьма своеобразное чувство юмора.
Потому что нам… повезло. В определённом, извращённом смысле.
Кунцов упал прямо на плотно уложенных жмуров.
Формалиновые экспонаты приняли его, как родного. Не сказать, что с радостью — но с характерным влажным шлёпком и лёгким поскрипыванием.
А я рухнул сверху. Почти изящно, как гимнаст на мостик. Удержался на вытянутых руках, балансируя над Кунцовым, как балерина на пуантах.
— Слазь с меня… — прошептал он глухо, с мольбой и болью в голосе.
Я послушался.
Ну как — наступил на него коленом, затем — стопой, пружинисто.
Учитывая обстоятельства, выбора у меня особо не было.
Он издал странный звук, смесь простона и хлюпа, и чуть глубже вдавился в жмуровую подложку.
Прыгнув обратно на помост, сухой, целый и уже наполовину, наверное, седой, я отдышался, оглянулся и услышал:
— Сука… — донёсся снизу тихий, но наполненный болью шёпот.
Кунцов, пытаясь подняться, увяз ещё глубже, как будто экспонаты решили, что он один из них, только пока не обработан.
А я, в отчаянной попытке подтянуть его обратно, ещё дважды наступил на его грудь и бедро, что, судя по стону, особого энтузиазма у него не вызвало.
Потом мы спустились вниз.
Вся компания, включая преподавателя, как застыла в начале нашего падения, так и осталась стоять, разинув рты.
Препод пришел в себя первым:
— Ну вы и воняете… мальчики! — выдавил он из себя.
Больше он пока ничего не мог сказать.
Мы воняли действительно эпично.
Даже холодильные установки, казалось, начали работать чуть громче, чтобы как-то заглушить нашу ароматную победу над смертью.
Нас, кстати, так и прозвали потом — "бессмертные"…
И стали везде узнавать.
Как только мы входили в анатомичку, народ начинал дружно делать вид, что очень увлечён препаратами, просто чтобы не пересекаться с нами взглядом.
Про нас шутили.
С осторожностью.
Иногда даже с уважением.
Кунцов вообще стал серьёзнее.
Стал чаще смотреть в точку.
Особенно, если мимо проносили ёмкость с чистящим раствором.
Я же понял, что, в сущности, в медицине главное — не знания, не ловкость рук, и даже не сила духа.
Главное — это не бросать товарища, когда он нуждается в тебе. Ну, или, по крайней мере, не наступать ему на тело.
Мы выжили. Отмылись. Отпугнули пару собак по дороге домой.
И, главное — в анатомичке нас потом больше никогда не отправляли наверх, на помост.
Потому что бессмертные не обязаны проходить всё дважды.
