Как закалялся будущий израильский доктор
В детстве я был неженкой.
Моей стихией были диван, книжка и полное отсутствие любых движений, кроме листания страниц.
Какой там спорт или физкультура — только интеллектуальное созерцание и размышления.
Сколько ни бился со мной папа — все без толку.
Даже утреннюю зарядку я филонил.
Поэтому он обратился к своему брату, а по совместительству, моему дяде Володе.
У того тоже подрастал юный оболтус, мой одногодка.
Все домашние звали его Джек, и в отличие от меня он был настоящим спортсменом.
Мой двоюродный брат учился в спецклассе по плаванию.
Всё, что не связано с водой, он считал лишним в жизни: алгебру, историю, сухую одежду.
Наши отцы, собравшись на стратегический совет, решили, что надо развивать в мелких паршивцах те качества, которых мы так старались избегать.
Испытуемый с погонялом "Профессор" (то бишь я) должен был развить страсть к чтению у испытуемого с кличкой "Спортсмен" (Джек).
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
В ответ Спортсмен получал секретное задание: привить Профессору любовь к физкультуре — желательно в таких дозах, чтобы тот хотя бы перестал прятаться под диваном при виде гантелей.
Планы были утверждены, печати поставлены, операцию нарекли чем-то вроде "Идеальные сыновья".
На том они и порешили.
Мы с Джеком и не догадывались, какие тучи сгущаются над нашими головами.
В ближайший выходной день, который я планировал провести с книжкой и любимыми передачами "Будильник" и "В гостях у сказки", под нашими окнами раздался боевой клич.
Кто-то слаженно, дуэтом звал меня по имени. Это были они — дядя Володя и Джек.
Не помогли ни вопли, ни стенания — меня эвакуировали с дивана пинком под зад и отправили на улицу, словно дезертира в штрафбат.
Мои мучения начинались.
Первым шло "испытание водой".
Мой дядя-садист вез нас на речку.
Да еще не в личном автомобиле, а общественным, мать его, транспортом.
А потом электричкой, дьявольским изобретением человечества, где всё гремит, трясёт и пахнет чем-то подозрительным.
В довершение — многокилометровый марш-бросок по пересечённой местности…
От ужаса происходящего я даже не ныл — я хотел выжить, вернуться домой и уж там закатить родителям истерику.
Когда мы, наконец, добрались до этой долбанной реки, я рухнул на берег, как герой после марафона на 300 километров.
В голове крутилась всего одна мысль:
“Только бы меня не трогали. Хочу умереть тут, тихо и достойно, лицом в песок…”
Но не тут-то было. Пинками, становящимися недоброй традицией, меня погнали в воду.
Тут нужно сделать небольшое пояснение.
Река эта была стремительной и коварной, изобилующей глубокими ямами и водоворотами.
Запускать туда ребенка, плавающего как топор, было верхом непредусмотрительности и безалаберности.
Но именно это и сделал мой родственник.
— Просто смотри на Джека и плыви! — радостно напутствовал он.
Я сделал пару героических взмахов, после чего сразу попал в яму с турбулентностью — и меня бодро потянуло на дно.
— Помогите! — едва успел вскрикнуть я, прежде чем речная вода начала заливаться мне в глотку.
Дядя, пиратски хохотавший до этого момента, поменялся в лице.
— Джек, фас! — крикнул он своему сыну, и тот, нырнув и успев схватить меня за шевелюру, повлек мою тушку наружу и к берегу.
Потом меня, конечно, научили плавать.
По-собачьи.
А потом еще несколькими стилями.
На это ушло всё лето. Мои страдания множились, как грибы после дождя, и казалось, что конца им не будет.
Внимание, спойлер: это были только цветочки. Ягодки наступили позже.
И, как ни странно, — зимой.
* * *
Новым испытанием стал снег.
А точнее лыжи.
До этого момента я знал о существовании этого инструмента лишь из картинок в энциклопедии.
А теперь, на перроне, перед отправлением электрички, мой дядя вручил мне подержанный комплект вместе с лыжными палками.
Я пришел в состояние легкого нервного расстройства.
Выживать становилось все проблематичнее…
Когда поезд остановился, и мы выгрузились на заброшенный полустанок, я обомлел: передо мной раскинулась заснеженная, девственно-чистая целина. Ни домов, ни людей, ни даже намёка на цивилизацию — только бесконечные белые поля, тянущиеся до горизонта и сливающиеся с небом.
— Ну что, мальчики, вспашем бесконечность? — бодро предложил дядя Володя, словно речь шла о легкой прогулке до булочной.
Мы с Джеком обреченно переглянулись.
Пахать снег никто из нас не хотел.
Дядя выстроил нас в линию.
Первым шел Джек, торя нам путь. За ним следовал я, и замыкал колонну мой дядя.
Я сразу понял, что в этом кроется какой-то подвох…
Какой — я понял только на марше.
Старший садист задал нам беговой темп.
Если дяде казалось, что мы двигаемся слишком медленно, он переходил к проверенному методу мотивации: аккуратно наезжал своими лыжами на задники моих.
Я, естественно, с диким воплем клевал носом в снег, как дятел на зимней вахте.
— Лыжню! Лыжню! — радостно ревел он, будто мы не маршировали по целине, а участвовали в олимпийском спринте.
Заслышав этот роковой ор, я резко увеличивал темп — и, разумеется, наступал на лыжи Джека.
Бедняга вскрикивал и в свою очередь зарывался физиономией в наст, оставляя на поле коллекцию чётких отпечатков.
Так, по цепочке, мы перепахали носами добрый кусок снежного пространства, пока наконец не ускорились до такой степени, что вырвались далеко вперёд от собственного мучителя.
Пар валил от нас столбом как от паровоза.
Мы даже разделись до маек, запихнув куртки в рюкзаки, хотя с утра ещё казалось, что замёрзнем насмерть.
Это был не лыжный поход, а какой-то адский зимний забег на выживание, после которого хотелось только одного — чтобы кто-нибудь поставил нам памятник за вклад в освоение целинных земель.
Наконец, после многочасового издевательства над молодыми и неокрепшими организмами, дядя торжественно объявил привал.
В чистом поле удачно нашлось чахлое деревце — и мы устроились под его ветками… стоя.
Морозить пятую точку в сугробах не захотел никто, даже Джек, которому обычно было всё равно, лишь бы спорт.
— Одевайтесь, а то простудитесь! — скомандовал дядя, будто мы сидели на курорте, а не на Северном полюсе, и полез в свой бездонный рюкзак.
Далее нам был представлен набор полевых деликатесов:
а) головка лука;
б) краюха слегка черствого чёрного хлеба;
в) сладкая плитка легендарного “недошоколада” под названием “Пальма”.
Запивать всё это великолепие предлагалось крепко заваренным чаем из термоса — причём из одной-единственной алюминиевой кружки, чтобы “согреться по-настоящему”.
В моих глазах стояли слёзы.
Из всего списка я не ел ровным счётом ничего.
Лук казался мне орудием пытки, хлеб — кусочком угля, а “Пальма” выглядела как сжатый брикет из пластилина.
Дядя мгновенно заметил моё брезгливое выражение.
— Жри! — лаконично посоветовал он.
— Я такое есть не могу! — жалобно пискнул я, надеясь на сострадание.
— Не жри! — с той же доброжелательной улыбкой согласился он.
И я стоял, глотая слёзы и слюну вперемешку, пока они с Джеком наворачивали всё это “безобразие” с аппетитом чемпионов.
Мой несчастный желудок рыдал всё громче, и казалось, что вот-вот подаст голос вслух: “Эй, ты там, наверху, решайся уже — или лук, или голодная смерть!”
Когда они доедали последние крошки, я не выдержал:
— Дядя Володя, а там ничего больше не осталось? Очень кушать хочется…
Он хитро улыбнулся, как человек, который всегда играет на два хода вперёд, и достал из рюкзака припрятанные краюху хлеба и половинку луковицы.
Видно было сразу — дядька прекрасно знал, с кем имеет дело.
Я набросился на этот “деликатес”, старался не дышать и глотал слёзы — то ли от едкого лука, то ли от собственной обиды.
И вдруг… всё показалось удивительно вкусным. Даже хлеб перестал быть “черствым” и стал казаться “приятно хрустящим”.
В тот момент я постиг одну простую истину: голод — не тётка.
Голод — дядька.
И конкретно мой.
Всю зиму мы с Джеком продолжали чертовы лыжные походы, проклиная злосчастную судьбу и вспоминая родительские клятвы “это для твоего же блага”.
Но, как водится, весна всё равно пришла — снег сошёл, поля подсохли, и природа мило улыбнулась нам… только чтобы нанести новый удар.
* * *
Велосипед.
Долбанный железный конь, а по совместительству моё личное проклятие.
В гараже у меня давно пылился агрегат “на вырост” — чудо советской инженерной мысли с пророческим названием “Десна”.
Низко опущенная рама, зелёный блестящий окрас и общий вид, будто этот аппарат специально создавался для того, чтобы портить детство.
Мы с ним сразу невзлюбили друг друга.
И вот, накануне выходных, этот хлам вдруг оказался прямо в квартире.
У меня внутри всё похолодело — я понял, что наступает мой Судный день.
Мои спорт-менторы явились ранним утром — бодрые, как будто всю ночь тренировались мучить родственников.
Дрессировка началась немедленно.
Я визжал, падал, царапался, обдирал колени об асфальт и старательно украшал себя свежими синяками.
Родственники умирали со смеху и щедро снабжали меня советами из серии “держи равновесие, а не забор”.
И вдруг — чудо! У меня… стало получаться.
Сначала я проехал пару метров, потом — целых пять (целая вселенная прогресса!), а вскоре уже нарезал круги вокруг дома, как почтальон Печкин на допинге.
Мне неожиданно понравилось крутить педали — особенно, когда перестал утрамбовывать собой землю.
Дядька сиял, как тренер олимпийского чемпиона, а сочувствующий мне Джек, мой главный болельщик, показывал большой палец.
Уже через несколько недель дядя Володя решил, что я созрел для дальних путешествий, а летом мы начали ездить на речку.
К моему собственному удивлению, эти экспедиции мне даже понравились.
Ветер обдувает лицо, облака лениво плывут над головой, а душа расправляет крылья: романтика дальнего пути, почти как у мушкетёров! Шарман! Бон вояж!
Но однажды, в один погожий летний выходной, когда мы уже почти добрались до конечной точки нашего героического велопробега, судьба решила показать, что романтика — это прекрасно, но без приключений слишком скучно… и случился инцидент.
Мы начали спускаться с крутого холма по дороге на пляж.
Это был пологий, длинный, извилистый серпантин, призванный облегчить и нивелировать крутизну склона.
По сторонам этой наезженной тропы тянулись чахлые колючие кустики и россыпи мелких камней, зато уже внизу, на равнине, пролегала скромная грунтовая дорога, а сразу за ней — живописнейшие поля подсолнухов.
Почти, как на картинах Ван Гога.
А потом, за чахлой лесопосадкой на горизонте уже просматривалась река.
Дядя Володя и Джек, ехавшие впереди на своих гордых железных скакунах с ручными тормозами, спускались чинно, как пенсионеры на прогулке: обменивались репликами, наслаждались видом.
Мне не хватило места ехать рядом с ними, я был замыкающим, держась сзади и притормаживая изо всех сил педалями.
И тут раздался мерзкий металлический “дзынь” — у моего велосипеда слетела цепь…
— Мля! — только и успел воскликнуть я.
Данное восклицание, по-видимому, включало в себя сразу и "мамочки!", и "бля"— сразу весь словарный запас человека в смертельной опасности.
Мои педали крутились как бешенные и я, разгоняясь все больше, несся на спины ничего не подозревающих родственников, словно бомба на Хиросиму.
Дальнейшие события заняли от силы минуту, но для меня протекали медленно, словно в замедленной съемке.
Как правильно воспитанный советский мальчик я решил пожертвовать собой.
По формуле: сам погибай — а товарища выручай!
Тем более, что тут не просто какие-то абстрактные товарищи, а практически семья.
В последний момент, уже перед тем, как врезаться в них, я резко крутанул руль влево.
Набирая спринтерскую скорость, мой велосипед понесся вниз по склону, прямо по камням и кустам.
Повернув голову и слегка скосив глаза, я увидел, как остановились в шоке дядя и Джек.
Они, вытаращив глаза, с отвисшими от ужаса челюстями провожали меня взглядом, словно прощаясь со мной навсегда.
Сам же я пытался выжить: мой зад оторвало от седла, но вцепившись в руль мертвой хваткой, словно взбесившийся клещ, я полоскался на ветру как пионерский флажок.
Каким чудом я не рухнул на склоне — не знаю до сих пор.
Но пролетев кручу, я выскочил на грунтовку, чуть не протаранив заглохший от такого кошмара случайный "запорожец", пропахал поле подсолнухов до середины, и только там, застрявши в корнях и клубнях земли, наконец-то рухнул вниз.
Первые мгновения я просто лежал на спине, на подсолнуховой подстилке и не верил, что остался жив.
Потом медленно пошевелился, проверяя, не сломал ли что-то.
Все тело болело, но двигалось.
Затем потихоньку я поднялся на ноги.
Ко мне, через все поле бежали с перекошенными лицами дядька, Джек и водитель "запорожца".
Я попытался улыбнуться, издал жалкий всхлип… и эффектно потерял сознание, как герой немого кино.
Уже вечером, сдавая меня из рук в руки, дядя Володя сказал папе:
— Знаешь, я думаю что надо сделать паузу… Как-то слишком мы насели на детей. Пусть как-нибудь сами дозревают… потихоньку.
Он с любовью взъерошил нам волосы на головах, и неожиданно расчувствовавшись, отвернулся.
С тех пор прошло много лет.
Джек так и не полюбил книги, но я увлёкся спортом: тяжёлая атлетика, фехтование, бесконечные тренажёрные залы… Я научился следить за собой — и в этом огромная заслуга дяди Володи.
Иногда, когда я вспоминаю те времена, мне кажется, что за спиной снова стоит он — с той самой доброй, чуть строгой улыбкой. Я вновь мальчишка, которому только что взъерошили волосы и сказали: “Ну, держись, страдалец! ”
Но теперь я знаю: тех лет уже не вернуть.
Солнечные дни, ветер, смех и страх — всё это осталось в прошлом, как странный и чудесный сон, который одновременно согревает сердце и щемит его.
P.S.
Недавно вдруг понял: я уже старше того возраста, в котором тогда были наши отцы.
Их давно нет, но чем старше я становлюсь, тем яснее вижу — они всегда, прежде всего, думали о нас.
То поколение словно жило одной идеей: сделать жизнь детей лучше, чем была их собственная.
Иногда даже любой ценой, с тем тихим упорством, которое тогда казалось нам чем-то само собой разумеющимся.
Только теперь понимаешь, как нам повезло с их любовью, теплом, заботой… как порой не хватает их простого присутствия…
И дай нам Б-г, чтобы и наши дети так когда-нибудь подумали о нас…
