Несмотря на тесные связи художника с eвpeйской общиной Амстердама и его интерес к библейским сюжетом, некоторые историки задумались: а был ли Рембрандт ван Рейн филосемитом на самом деле?
В 1932 году Хаим Нахман Бялик в предисловии к ивритскому изданию книги Леонида Пастернака о Рембрандте писал, что, хотя художник не был евреем, его следует считать “почётным евреем” за любовь и сочувствие к еврейскому народу. Эта формула надолго закрепилась в культурной памяти: Рембрандта воспринимали как образец филосемитизма, художника, близкого к своим еврейским соседям в Амстердаме XVII века и глубоко сочувствовавшего им.
Однако современная историография существенно скорректировала этот образ. Как отмечает "Лехаим" со ссылкой на издание “The Forward” в статье Ноа Хирша-Рехтера “Rembrandt has been hailed for his love of the Jewish people — was it all a myth?”, новые исследования показывают, что реальные связи Рембрандта с евреями были гораздо скромнее, чем считалось ранее. Если раньше ему приписывали десятки еврейских моделей, то сегодня практически бесспорно подтверждён лишь один случай — портрет сефардского врача Эфраима Буэно.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Эти пересмотры легли в основу новой выставки Бостонского музея изящных искусств под названием “Реальность и воображение: Рембрандт и евреи в Нидерландской республике”. Кураторы Майкл Зелл и Симона Ди Непи сознательно отказались от попыток доказать или опровергнуть филосемитизм художника. Вместо этого они разделили экспозицию на две части: “реальность” — документированные контакты Рембрандта с еврейской общиной Амстердама, и “воображение” — его библейские образы.
К “реальности” относится прежде всего портрет Эфраима Буэно, а также серия гравюр, созданных для раввина Менаше бен Исраэля — одного из крупнейших интеллектуалов сефардской общины. Примечательно, что Рембрандт согласился внести изменения в некоторые изображения по просьбе раввина, чтобы они точнее соответствовали библейскому тексту. Сам факт такого сотрудничества свидетельствует о профессиональном и межконфессиональном взаимодействии, редком для Европы XVII века.
Выставка также подчёркивает относительную свободу, которой пользовались евреи в Нидерландской республике — государстве, возникшем после разрыва с католической Габсбургской монархией. В Амстердаме, который позднее называли “Иерусалимом Запада”, процветала сефардская община. Представленные в экспозиции предметы — ханукальная лампа, сефардская ктуба, карта Святой земли с надписями на иврите, серебряные украшения для Торы — демонстрируют богатую религиозную и культурную жизнь.
В то же время раздел “воображение” показывает менее идеализированную сторону. Рембрандт, как и многие его современники, писал сцены из ТАНАХа, но его библейские “евреи” — это не портреты реальных амстердамских евреев, а образы, сформированные христианским мировоззрением XVII века. Они сочетают элементы восточной экзотики — тюрбаны, роскошные ткани, персидские пояса — с представлениями о древних израильтянах. Картины, некогда считавшиеся доказательством особой симпатии художника к евреям (например, “Еврейская невеста”), сегодня интерпретируются осторожнее.
Исследователи подчёркивают: Рембрандт оставался глубоко христианским художником, и его библейские сцены отражают протестантскую интерпретацию Ветхого Завета. В этом смысле он не выделял евреев как отдельную категорию современного общества, а воспринимал их как часть “древнего библейского мира”.
Тем не менее его стиль — мощный натурализм, внимание к человеческому лицу, драматическая глубина — создавал образы беспрецедентной жизненности. Даже если миф о “почётном еврее” оказывается преувеличением, остаётся факт: в сравнении с большинством европейских художников своего времени Рембрандт писал библейских персонажей с редкой психологической глубиной и человечностью.
Вопрос, был ли он филосемитом, сегодня звучит менее убедительно, чем другой: как именно меняется историческая память, когда художественный гений становится частью культурной самоидентификации. Рембрандт, возможно, не был “евреем чести”, но история его восприятия многое говорит о том, как еврейская мысль XIX–XX веков искала в европейской культуре союзников и символы признания.
