Хроника красиловских преступлений
Михаил ГОЛЬДИС
В 2024 году в американском издательстве «Academic Studies Press» на английском вышла книга Михаила Гольдиса (1926–2020) «Воспоминания прокурора-еврея из советской Украины» («Memoirs of a Jewish District Attorney from Soviet Ukraine»). Книга была переведена на английский, отредактирована и сопровождена предисловием и комментариями внуком Михаила Гольдиса, Маратом Гринбергом, известным исследователем литературы, кинематографа, профессором русской и сравнительной литературы в Рид колледже («Reed College») (Портленд, Орегон, США), журналистом, переводчиком.
Прожив долгую, сложную, захватывающую жизнь, сорок лет из неё Михaил Гольдис проработал следователем и прокурором на районном и областном уровнях в Украине, в Хмельницкой области, а после иммиграции в США в 1993 году — написал яркие мемуары, ставшие глубоким и многогранным свидетельством эпохи.
Продолжаем знакомить вaс с некоторыми избрaнными глaвaми этой интереснейшей, захватывающей книги.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
ПЕРВЫЙ ВЫСТРЕЛ ИЗ БОЕВОГО ОРУЖИЯ
Это произошло в Украине, в Красиловском районе Хмельницкой области, где я работал следователем районной прокуратуры.
Первый выстрел из боевого оружия прогремел в окно дома директора откормочного пункта Красиловского сахарного завода Вайсбурда летней ночью 1960 года.
С оперативными работниками милиции я выехал на место происшествия и обнаружил в комнате пулю, а снаружи на подоконнике листок из ученической тетради. На листке неграмотно, но старательно, письменным шрифтом было написано:
«Десять тысяч из тех, что ты имеешь от бычков, которых откармливаешь. Не вздумай отвертеться. Как дать деньги – скажем».
По тем временам, когда преступный беспредел первых послевоенных лет давно уже прошёл, а до нынешнего беспредела было ещё далеко, совершённое преступление выглядело крайне дерзким, коварным.
А спустя месяц – опять выстрел в окно тому же Вайсбурду и послание на подоконнике:
«Если согласен дать деньги, напиши в районную газету какое-нибудь объявление. Тогда скажем, куда принести деньги».
Объявление мы сочинили, в газете поместили, но реакции на него не было. А через какое–то время – выстрел в окно директора заготконторы Бермана с посланием: «Десять тысяч из того навара, что ты имеешь в заготконторе».
В январе 1961 года проводилось традиционное районное совещание правоохранительных органов по итогам прошедшего года. В своей начальственной речи о роли правоохранительных органов в проведении сева, уборки урожая председатель райисполкома вспомнил о выстрелах в окна домов. «Конечно, с этим еврейским переполохом нужно что-то делать», — закончил председатель, слегка улыбнувшись.
Оперативные работники облегчённо вздохнули. Если уж районная власть считает, что это всего лишь «еврейский переполох», то можно особенно не волноваться по поводу раскрытия этих преступлений.
Но не прошло и месяца, как прогремел следующий выстрел, но на сей раз не в еврейский дом, а в дом украинца, директора сахарного завода. Затем выстрел в окно дома прокурора района, конечно же, не еврея, с лаконичным посланием: «15 тысяч из тех взяток, что ты берёшь».
На имя начальника милиции поступили одно за другим два письма, в которых предлагалось умерить пыл по розыску стрелявших. Авторы писем сообщали, что они являются хорошо организованной, вооружённой группой, имеют транспорт. Предупреждали, что если следователи, работники милиции будут очень стараться, то взлетят на воздух вместе со своими домочадцами.
Тут уж было не до шуток и ухмылок по поводу «еврейского переполоха». Всполошились все, в том числе председатель райисполкома. Никто не знал, в чьё окно полетит следующая пуля.
Начальник областного управления внутренних дел был вызван в Киев к республиканскому начальству. Там ему предложили или раскрыть красиловское преступление в ближайшее время, или освободить кресло начальника. Он выбрал первое. Оперативная работа по делу закипела.
РАЗОБЛАЧЕНИЕ
Проведенными криминалистическими экспертизами было установлено, что во всех случаях стреляли из одного и того же нарезного оружия. Была собрана информация обо всех имевших место в области преступлениях с применением нарезного огнестрельного оружия. Так в нашем поле зрения оказался выстрел, произведённый при разбойном нападении на один из домов в селе Харитоновка Дунаевецкого района. Это примерно, в ста километрах от Красилова. Мы истребовали из Дунаевец и изучили уголовное дело об этом разбойном нападении, оставшемся нераскрытым. Экспертиза подтвердила, что выстрелы в Красилове и выстрел в Харитоновке произведены из одного нарезного оружия. Стало очевидно, что в Красилове и Харитоновке действовали одни и те же преступники. Поэтому, внимание в первую очередь было обращено на выявление связей между жителями Красилова и села Харитоновка. Под контроль была поставлена и почтовая переписка.
И вот в одном из писем жительница с. Харитоновка, некая Харькова, писала в Красилов некоему Процюку Ивану Семёновичу, что она убедительно просит оставить в покое её мужа Николая, который не может и не хочет больше заниматься тем, чем занимался с Процюком с молодых лет, что муж уже пожилой человек и хочет жить честно. Это письмо попало к нам летом 1961 года.
Огнестрельная осада районного центра, длившаяся год, была прекращена. Вначале Процюк, а затем и его соучастники, выданные им, были арестованы. Их было всего трое — Процюк, его племянник Андрей Заика, известный в Красилове как непутёвый человек, и Николай Харьков, учитель географии сельской школы.
Дело вступило в новую стадию. Началась кропотливая работа по установлению эпизодов многочисленных преступлений, сбору и закреплению доказательств. Для расследования уголовного дела на его завершающей стадии была создана постоянная следственно – оперативная группа в которую входили старший следователь прокуратуры области Сальников, я и несколько оперативных работников милиции.
Главарём бандитской группы был Иван Семёнович Процюк. К моменту ареста ему было 60 лет. Конюх местного колхоза, имел жену, детей, внуков. Не таким представлялся нам главарь банды, державшей нас в напряжении в течение года. Но затем мы увидели, как из–под маски пожилого, добродушного, малограмотного человека проглядывает матёрый волк. Он был выше среднего роста, жилистый, крепкий и быстро развеял все сомнения в отношении себя.
Он точно указал все места, где стрелял, где воровал и грабил, выдал два винтовочных обреза, нежно называвшиеся «катя» и «маруся». Признал, что собственноручно писал все письма, и экспертиза подтвердила это. Он изобличил своих компаньонов Харькова и Заику, пытавшихся поначалу выкрутиться. Его, что называется, «повело», словно он ждал, когда же, наконец, его возьмут, чтобы можно было выговориться.
Процюк совершал преступления – кражи, грабежи, разбои – с ранней молодости и до дня ареста, и за это время ни разу не попался и не был судим. Это был уникальный случай. Он скрупулезно вспоминал все эпизоды своих преступных приключений. В порыве откровения выдал свою бывшую любовницу Дарью и её мужа, с которыми совершал преступления в послевоенные годы. Эти люди давно уже жили мирной жизнью в Киеве, честно работали.
Дарья упала в обморок, услышав, как прежний кумир изобличает её, напоминая, как она врывалась вместе с ним в дома с «катей» или «марусей» наперевес. Придя в себя, она сказала ему:
«Старый дурак, кто тебя за язык тянет? Кому нужны твои давние приключения?»
Под все свои деяния он подводил политическую базу. Он убеждал, что является лучшим последователем Ленина, чем мы все вместе взятые. Что делал то, чему учил Ленин: грабил только богатых. В годы войны – шуцманов, после войны – приехавших из Германии с барахлом, а в последнее время – начальство с деньгами.
Мы сбились с ног, работая над закреплением, оформлением всего того, в чем он исповедовался. Когда я спросил, почему он не добился выполнения своих угроз о получении денег, он, смеясь, уверял меня, что деньги его не интересовали. Он просто хотел пугать, шантажировать тех, кто, по его мнению, имел нечестные деньги.
Понадобилось 60 томов дела, чтобы вместить в них все эпизоды преступных деяний Процюка.
Наконец, всё сделано. Подписано. Иван Семёнович снимает очки и с удовлетворением произносит: «Ну, кажись, всё» — и слышит совершенно неожиданное: «Всё ли, Иван Семёнович?»
ЭХО ПРОШЕДШЕЙ ВОЙНЫ
За четыре года до изобличения группы Процюка в Красилове исчез местный житель Холод. Это был пожилой, но довольно ещё крепкий человек. Он был известен как специалист по устройству колодцев. Жил с женой в собственном доме. Его знали в Красилове и уважали как трудолюбивого, честного человека.
О том, что Холод исчез, сообщили в прокуратуру его сёстры. Жена исчезнувшего не проявила никакого беспокойства по поводу исчезновения мужа. Она объяснила, что муж имеет привычку надолго уезжать, путешествовать и не говорить, куда и на сколько. Мог поехать в Молдавию, в Сибирь. Но сёстры не успокаивались, считая, что брат убит.
Было возбуждено уголовное дело по факту исчезновения Холода. Оно наполнялось разными бумагами – запросами, но результатов не было. Дело входило в давность. Холод не появлялся.
Расследуя дело Процюка, мы установили, что жена Холода – это родная сестра Процюка, а Андрей Заика – сын сестры, пасынок Холода. Естественно, возникла версия о причастности Процюка к исчезновению Холода, т.е. к его убийству. Но как подойти к Процюку с этой версией, не имея никаких доказательств?
За долгие месяцы работы у нас с Процюком сложились хорошие отношения. Как говорят профессионалы, у следователя был контакт с обвиняемым. Но как спросить о Холоде? Одно дело – рассказывать о кражах, грабежах, разбоях, а другое – об убийстве человека.
Я решаюсь сделать это без подготовки – иду на риск: «Всё ли, Иван Семёнович?» Процюк с удивлением смотрит на меня. Я беру клочок бумаги, пишу на нём: «Холод», сворачиваю трубочку и говорю: «На этой бумажке записан мой вопрос к вам. Познакомьтесь с ним, когда вернётесь в камеру, и завтра ответьте».
Процюк согласен. Я собираюсь вызвать конвоира и в это время слышу: «Зачем ждать до завтра, давайте я сейчас посмотрю», — и разворачивает бумажку. Не сводя глаз, я смотрю на Процюка и замечаю, что на его лице, не знавшем смущения, проступает румянец. Но не это главное. Главное то, что его молчание длится дольше, чем должно длиться молчание невинного человека.
«Иван Семенович, — говорю я ему. — Вы можете ничего не говорить, так как ответили на мой вопрос своим молчанием».
Мы закуриваем, и Процюк рассказывает об убийстве Холода. После очередной кражи Заика спрятал часть похищенных вещей на чердаке дома Холода. Тот случайно обнаружил эти вещи и пригрозил, что заявит в милицию. Заика рассказал об этом Процюку. Было решено убить Холода, и об этом Процюк сказал своей сестре. Он предложил ей «пожертвовать» мужем ради сына и брата, и та согласилась. Холода он удушил спящего в постели, накинув на шею проволочную петлю. Ночью Процюк и Заика на тачке вывезли труп Холода в поле километров за 7–8 от Красилова и там закопали.
На следующий день Процюк показал участок поля, где был закопан Холод. Были организованы поиски, но труп не нашли. Вероятнее всего, Процюк перепутал место, так как труп был зарыт на чистом участке поля, без примет.
На второй день поисков во время раскопок на поле были обнаружены многочисленные человеческие останки. Это было неожиданно и непонятно. Вызванные судебно–медицинские эксперты установили, что это останки детей разных возрастов, захороненные, примерно, 20 лет назад.
Так, в деле Процюка появились особые материалы о гибели группы детей в Красилове в годы войны. А ещё через несколько дней, проведя расследование по этим фактам, мы уже знали, что эти дети были расстреляны фашистами и полицаями. Это были дети от смешанных, украинско–еврейских браков. К нам приходили женщины–украинки, дети которых были отобраны у них и расстреляны, потому что отцы были евреями.
Невыносимо тяжело было слушать этих женщин, видеть их горе, понимать, что спустя 20 лет мы невольно разбередили незаживающие раны. Женщины были допрошены, материалы о расстреле немцами и их пособниками детей в Красилове выделены в отдельное производство и направлены по подследственности в областное управление госбезопасности. По этим материалам было возбуждено уголовное дело, найдены, изобличены и осуждены полицаи, принимавшие участие в расстреле детей.
Так, неожиданно, через много лет после окончания войны прогремело над нами её печальное эхо…
Из книги «Воспоминания прокурора-еврея из советской Украины»
