Не знаменитая песня Кола Бельды, а ледяной пасьянс Льва Троцкого
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Помните знаменитую песню Кола Бельды и ВИА "Самоцветы", сочиненную "эвенкийскими" (или "нанайскими"?) композитором Марком Фрадкиным и поэтом Михаилом Пляцковским в 1971 году?
Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам,
Белой шкурою медвежьей брошу их к твоим ногам.
По хрустящему морозу поспешим на край земли
И среди сугробов дымных затеряемся вдали.
Мы поедем, мы помчимся
На оленях утром ранним,
И отчаянно ворвемся
Прямо в снежную зарю.
Ты узнаешь, что напрасно
Называют Север Крайним,
Ты увидишь, он бескрайний,
Я тебе его дарю!
Если бы эта песня была написана и стала популярной за 64 года до ее рождения, то ее вполне мог бы напевать будущий "демон революции". Если бы, конечно, был склонен к подобным проявлениям чувств.
А теперь – о том, что послужило поводом для подобных умозаключений автора.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
УЙТИ ОТ КОНВОЯ И ТЕЛЕГРАФА
В середине февраля 1907 года в сибирском городке Березово — месте, где полтора века до этого в убогом бревенчатом срубе угасал светлейший князь Меншиков, — установилась та особенная, звенящая тишина, которая бывает только на 64-й параллели. Стража Тобольского конвойного этапа готовилась к последнему броску на север, к заполярному Обдорску (ныне Салехард), где бессрочная ссылка 27-летнего Льва Троцкого должна была стать окончательной точкой в истории разгромленного Петербургского совета рабочих депутатов.
Троцкий, впрочем, не собирался становиться очередным призраком сибирской мерзлоты. У него был другой сценарий. Для начала он притворился больным и отстал от колонны.
Главная проблема любого царского ссыльного заключалась не в том, чтобы уйти от конвоя, а в телеграфе. Главный Обский тракт на юг простреливался царскими депешами быстрее, чем двигалась любая лошадь. Бегство по руслу реки означало гарантированный арест на первой же почтовой станции. Решение, предложенное местным ссыльным землемером, звучало как чистейшее безумие: уходить не на юг, а на запад — сквозь 700 верст глухой, незаселенной тундры, через Северный Урал, прямо к Богословским заводским рудникам, где заканчивалась узкоколейка Империи.
Маршрут пролегал по землям зырян и манси — пространству, где власть государя императора растворялась в белом ничто.
ТРОЕ В НАРТАХ, НЕ СЧИТАЯ РЕВОЛЬВЕРА
План держался на трех составляющих: фальшивом паспорте, трех оленях и проводнике-зырянине по имени Никифор. Сделка была простой: деньги вперед плюс вся упряжка и нарты в качестве финального бонуса, если тронутся вовремя и выживут.
Троцкий сменил европейское пальто на тяжелую малицу из оленьих шкур, спрятал в глубокий карман заряженный револьвер и превратился в молчаливого купца, «совершающего поездку по казенной надобности».
Марш через тайгу превратился в сомнамбулический сон. В своей автобиографии Троцкий позже с почти физиологической точностью опишет ритм этого бегства: бесконечное, сухое «чу-чу-чу-чу» — ровное, частые дыхание оленей в полнейшем безмолвии заснеженной ночи. Олени не бежали — они скользили по насту, покрывая по сотне километров за сутки.
Однако главным фактором риска оказался не мороз и не волки, а человеческий фактор. На редких стойбищах Никифор непрерывно добирался до спиртного. План Троцкого едва не рухнул в первые же дни, когда проводник мертвецки пьяным вывалился из нарт прямо на ходу. Будущему наркому военного дела приходилось лично растирать зырянина снегом, приводя его в чувство под равнодушными звёздами Севера, чтобы не потерять единственного человека, способного читать следы в снежной пустыне.
ФИНАЛ НА УЗКОКОЛЕЙКЕ
Спустя неделю непрерывной гонки — через метели, ночевки в чумах и холод, превращавший дыхание в иней на песцовом воротнике, — оленья тройка затормозила у крайних построек Богословского завода.
Экспедиция завершилась идеальным контрастом: избавившийся от оленьих шкур Троцкий, смахнув сибирскую пыль, купил билет в вагон второго класса. Поезд увозил его в Пермь, а оттуда — к финляндской границе и европейской эмиграции.
Для царской охранки этот побег стал болезненной пощечиной. Для самого Троцкого — демонстрацией того, как точный математический расчет, смешанность с капелькой авантюризма и тройка рогатых «двигателей» способны сломать всю карательную машину огромной империи.
Трагикомичный миф о том, что "Троцкий украл оленей, они выбились из сил и умерли, а он дал клятву устроить революцию" — это уже поздний абсурдистский гротеск (в частности, обыгранный в романе Харуки Мураками «Пинбол 1973»). В реальности олени выдержали дорогу, а сам побег был тщательно подготовленной операцией.
КОГДА БРОНШТЕЙН СТАЛ ТРОЦКИМ
Кстати, вспомним, когда и как на смену партийным кличкам Перо и Антид Ото пришел псевдоним, прославивший нашего героя.
Лев Давидович Бронштейн впервые взял псевдоним Троцкий летом 1902 года, во время своего побега из первой сибирской ссылки (из Верхоленска).
Для побега ему понадобился фальшивый паспорт. Имя и фамилию для документа он выбрал экспромтом: Николай Троцкий. Эта фамилия принадлежала надзирателю в одесской тюрьме, где Бронштейн содержался несколькими годами ранее (в 1898–1900 годах). Старший надзиратель Троцкий отличался высокой статностью, властным характером и внушительной фигурой, что произвело на молодого революционера сильное впечатление.
Бронштейн вписал эту фамилию в чистый бланк паспорта, с этим документом благополучно пересек границу Российской империи и уехал в Самару, а затем в Лондон к Ленину. В дальнейшем революционный псевдоним полностью вытеснил его урожденную фамилию и стал его основным именем в мировой истории.
