Про "коммунистического агента", который не доехал до Израиля и полюбил Америчку
Профессор Леонид ШТИЛЬМАН
В семидесятых, восьмидесятых и даже в начале девяностых эмиграция из Советского Союза была, по сути, возможна почти только в одном направлении — в Израиль. Формально нужно было получить приглашение на “воссоединение семьи”: кто-то должен был “ждать” тебя в Израиле. На практике многие такие письма были фикцией, но именно этого требовала советская власть — кто-то из семьи должен был быть евреем, и у него якобы есть родственники в Израиле.
Дальше начиналась странная логистика эпохи. Дипломатических отношений с Израилем не было, поэтому самолет привозил людей не в Тель-Авив, а в Вену. В Вене потенциальных репатриантов встречали сотрудники Сохнута и говорили:
“Поехали с нами в Израиль”.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Но там же, в той же Вене, были и сотрудники HIAS и других организаций, которые предлагали совсем другой маршрут — эмиграцию не в Израиль, а в другую страну, главным образом в Соединенные Штаты. Тот, кто соглашался на Америку, должен был ехать из Вены в Рим и ждать американскую визу.
Америка тех лет жила страхом перед “агентами коммунизма”. Существовали законы, которые запрещали въезд в США членам коммунистических организаций — по крайней мере на бумаге. Можно было применять их строго, можно было “не очень”, но закон был, и в Риме людей начинали расспрашивать: состояли ли они в партии, участвовали ли в каких-то “организациях”.
Эмигранты быстро понимали, что от ответов зависит их судьба, и в основном жульничали. Один говорил:
“Нет, я не был”.
Его спрашивали:
“А вы знаете, кто из присутствующих был?”
“Да, вот Хаймович был член партии”.
Вызывали Хаймовича — спрашивали про партию. Хаймович говорил, что не был, и кивал на того, кто его “сдал”: мол, а вот он действительно был. Процесс превращался в цепную реакцию взаимных “сдач”. Обычно в итоге людям предлагали “сотрудничать и помогать” ФБР, но всё же разрешали въехать в Америку.
Герой нашей истории, приехав в Рим, столкнулся с непониманием, как была устроена власть в СССР. На интервью его, как положено, спросили:
“Вы работали в исследовательском институте?”
“Конечно”, — ответил он.
“Вы были членом Коммунистической партии?” — “Был”.
“А на собрания ходили?”
“Естественно, ходил”.
Допрашивающий аккуратно занес в документы: “коммунистический активист”. Логика была простая и железная: раз ходил на собрания — значит активист.
Тем не менее, его и семью пустили в США. Почти сразу после переезда он получил письмо: статус эмигранта ему не дадут, потому что он — “коммунистический активист”. При этом сообщили, что семья может остаться, Ему предлагали в течение трёх месяцев покинуть территорию США и заранее сообщить, через какой порт он собирается это сделать.
Представьте: человек только приехал, у него жена, ребёнок — и вдруг приказ “убраться из страны”, причём непонятно куда. В ужасе он бросился к адвокатам. Адвокаты крутили дело так и сяк, но ясного выхода не было. И тогда они вышли на его приятеля — известного математика, в прошлом советского, потом израильского, а в тот момент уже профессора Колумбийского университета Бориса Мойшензона. Тот знал героя ещё по Москве. Он привлёк ещё двух профессоров — из менее престижных университетов, тоже знакомых по московским временам — и по просьбе адвокатов они написали письмо.
Письмо было гениально простым и абсолютно разрушительным для обвинения. Они заявили, что знают этого человека не как научного сотрудника и не как “политического активиста”, а как… фарцовщика. Что они покупали у него американские джинсы и другие американские вещи. Что вся его деятельность была, по сути, направлена против советской власти, потому что он был королём чёрного рынка.
После этого письма герой получил разрешение остаться в Америке — и остался навсегда. И потом любил повторять, “люблю Америчку”.
