Необычайные странствия и притчи хасида-конфуцианца Хаима-Хуэя Бляодуна
Авшалом КАЛУА
В один из сырых дней поздней осени, когда грязь в местечке Шклов достигала такой глубины, что свиньи передвигались исключительно вплавь и вели дискуссии о новом Всемирном Потопе, в дом ребе Мойше-Лейба Похеровера постучали.
На пороге стоял человек в промокшем насквозь шелковом халате, с длинной тонкой косичкой и в бамбуковой шляпе. Глаза его щурились, а на губах замерла улыбка благородного мужа, познавшего суету мира.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
— Нихао, ребе, — произнес гость, глубоко поклонившись. — Я — Хуэй Бляодун, странник из Поднебесной. Моя душа истосковалась по Гармонии Хэ, и я пришел к тебе, чтобы пройти гиюр и обрезать всё лишнее, что мешает мне слиться с Небом.
Ребе Похеровер, человек чрезвычайной духовной высоты и такой же степени пофигизма к мирским делам, медленно поднял глаза от трактата «Баба Батра», вздохнул и ответил:
— Зачем тебе это надо, мил человек? У тебя есть семь заповедей сыновей Ноя, чай, сушеный женьшень и прекрасные китайские девушки. Зачем тебе еще 613 обязанностей, из которых половина — это как правильно вытряхивать крошки из кармана перед праздником? Иди с миром, выпей чаю.
Но Бляодун был непреклонен:
— Учитель Конфуций говорил: «Если утром познаешь истинный Путь, вечером можно умереть».
— Ну, насчет «умереть» — это ты удачно зашел, — пробормотал ребе Похеровер. — У нас как раз обрезание проводит реб Шалом-Шойл, у него рука тяжелая, зато намерения чистые. Он тебе такой брит устроит, что мила будет даже та, которая не мила.
— Я готов, ребе, смиренно сложил руки на груди странник. – Только подскажи, какая дорога ведет к рабби Шалому-Шойлу.
* * *
Три года Хуэй Бляодун сидел в бейс-медреше, поджав ноги под лавку на восточный манер, и зубрил Талмуд.
Ученость давалась ему легко, ибо он находил в еврейских спорах глубокую восточную мудрость и делился ею с окружающими:
— Когда Шаммай говорит «нет», а Хиллель говорит «да», — объяснял Бляодун молодым хасидам, — это не ссора. Это Великое Инь и Великое Янь трутся друг о друга, высекая искру Божественного Света — ницоц.
Когда ребе Похеровер проверял его знание законов Шаббата, Бляодун отвечал:
— Завязать узел в Субботу — значит нарушить покой Неба. Но если этот узел завязан на корсете панночки Зоси из соседнего поместья, то Небо смотрит на это с сочувствием, ибо Красота — это тоже форма благочестия.
Ребе Похеровер закрывал лицо руками, тяжело вздыхал и шептал:
— Гевалт… Но формулирует, подлец, красиво. Проводите его к микве.
* * *
И вот наступил день, когда Бляодун вышел из миквы свежерожденным евреем. Ему пошили лапсердак, выдали бархатную шляпу и нарекли святым именем Хаим.
Его косичку срезали, но по бокам головы из обильно смазанных воском волос закрутились два аккуратных, упругих пейса, напоминавших шелковые шнуры императорского знамени.
Он посмотрел в мутное зеркало и прошептал:
— Конфуций учил: «Благородный муж меняет свои одежды, но не меняет своего сердца». Теперь я — Хаим. Но в глубине души я всё тот же Хуэй, только теперь с пейсами и под защитой Авраама.
* * *
В первый же пятничный вечер после гиюра Хаим-Хуэй шел по улице местечка. На нем развевались цицит, лапсердак сидел как влитой, а из-под шляпы искрились древней китайской мудростью узкие глаза.
Навстречу ему шла дочь местного учителя, красавица Бейла, неся в руках тяжелое ведро с водой. Вода расплескалась, замочив её юбку, которая облеплила тонкий стан.
Хаим-Хуэй остановился, прижал руку к сердцу, закрутил пейс на палец и произнес:
— Барух Ашем! Как написано в Песне песней: «О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая!».
Бейла вспыхнула, как субботняя свеча, и выронила ведро.
Мимо проходил ребе Похеровер. Он посмотрел на нового хасида, на его лапсердак, на лихо закрученные пейсы, на смущенную Бейлу и спросил:
— Хаим, ты ли это? Что-то я не пойму, где кончается твоя кавана и начинается китайский блуд?
Хаим-Хуэй Бляодун поклонился ребе по всем правилам — сложив руки под рукавами лапсердака:
— Ребе, Небо и Тора едины. Если Творец создал этот лапсердак, чтобы укрыть мое тело, Он также создал эту девушку, чтобы порадовать мой взор. Не радоваться ее красоте — значит проявлять неуважение к Замыслу. Я просто поднимаю искры святости из этого ведра с водой.
Ребе Похеровер посмотрел на небо, потом на Бляодуна, поправил свою ермолку и махнул рукой:
— Ой, Похеровер с тобой, Хаим… Иди уже субботние халы ешь. Но если ты еще раз назовешь Тору «Дао» — я лично отрежу у тебя пейсы!
И Хаим-Хуэй пошел дальше по грязи Шклова, шурша лапсердаком, помахивая пейсами и напевая под нос нигун, в котором отчетливо слышались мотивы Минской династии.
