В 1755 году 2 ноября сгорело здание инквизиции в Лиссабоне. Потомки португальских евреев в различных городах мира восприняли это как торжество справедливости и праздник
Лили ШТЕЙН
Разрушение штаб-квартиры португальской инквизиции в Лиссабоне — дворца Эстаош — стало для потомков португальских евреев и марранов событием глубоко символическим, в котором они увидели явный знак высшего возмездия.
1 ноября 1755 года, в День всех святых, Лиссабон сотрясло одно из самых разрушительных землетрясений в истории Европы. За первыми подземными толчками последовало цунами и гигантский пожар, бушевавший несколько дней.
Среди тысяч разрушенных зданий до основания сгорел и Дворец Эстаош на площади Росиу — главный оплот и символ португальской инквизиции. Именно в этом комплексе с 1536 года находились тюремные камеры, пыточные подвалы и залы заседаний трибунала. На площади перед дворцом на протяжении двух столетий устраивались пышные и жестокие ауто-да-фе, где “новых христиан” отправляли на костер за тайное следование вере предков.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала «ИсраГео»!
В огне и под завалами дворца 1–2 ноября 1755 года погибли не только представители трибунала, но и огромный архив инквизиции — пыточные протоколы, доносы и списки обвиняемых за сотни лет.
Новость о катастрофе в Лиссабоне распространялась по Европе со скоростью эстафетных почт. Когда вести достигли Амстердама, Лондона, Гамбурга и Ливорно — городов, где сформировались процветающие общины португальских евреев, — реакция там кардинально отличалась от шока и траура католической Европы.
Для сефардской общины Амстердама, состоявшей из семей, бежавших из Португалии и Испании, разрушение Дворца Эстаош не выглядело слепой стихией. В нем увидели божественное вмешательство и мгновенное возмездие за пролитую кровь тысяч мучеников (киддуш а-Шем). Это было воспринято как торжество справедливости.
Тот факт, что трибунал сгорел в один из главных католических праздников, когда тысячи преследователей собрались в церквях, интерпретировался сефардскими раввинами как наглядное доказательство того, что “дом плача и пыток” очищен огнем.
Уничтожение архивов инквизиции воспринималось как символическое отпущение и конец “вечного страха”, который довлел над семьями марранов, чьи родственники оставались в Португалии под постоянной угрозой ареста.
В сефардских поэтических хрониках и литургических произведениях второй половины XVIII века стихийное бедствие в Лиссабоне нередко описывалось языком ветхозаветных пророчеств о падении Вавилона — как день, когда стены, впитавшие страдания тысяч невинных, наконец рассыпались в прах.
* * *
В Португалии после декрета о насильственном крещении 1497 года не осталось «явных» евреев на легальном положении — открытое исповедование иудаизма каралось смертью, а синагоги были закрыты или разрушены.
Поэтому практически все евреи, попавшие в жернова португальской инквизиции, были тайными (криптоиудеями, марранами или «новыми христианами»). Многие из них продолжали за закрытыми дверями соблюдать субботу, кашрут или отмечать Песах, передавая традиции из поколения в поколение, что и становилось главным поводом для доносов и арестов.
За время публичных сожжений инквизиция приговорила к смертной казни около 1500 человек (некоторые сводки по конкретным трибуналам насчитывают около 1180 реально сожженных на кострах или умерших в процессе следствия от пыток).
Еще несколько сотен человек были сожжены «в виде чучел» (in effigie) — это касалось тех, кто сумел бежать из страны или умер до завершения суда.
Смертная приговорная «классика» (костер) составляла лишь часть террора инквизиции. Десятки тысяч людей прошли через длительные тюремные заключения и каторгу.
Конфискация всего имущества в пользу короны и церкви делала деятельность инквизиции финансово выгодной для государства.
Публичное покаяние (ауто-да-фе), ношение позорящей одежды (санбенито) и пожизненное поражение в правах, которое распространялось даже на детей и внуков осужденных, было "мягкой" мерой юдофобии.
