Что хотят они, эти выродки? В чём провинились евреи?
Этель МАДЖЕЙК
Главы из книги "Дневник Златы Рожанской". Продолжение. Начало см. в публикации "Спасибо, пан самовар"
"МАЛЬЧИШНИЦА"
На улицах Вильно зазвучали новые языки: русский и литовский. К русскому быстро привыкла, он чем-то напоминал польский, а вот литовский оставался для меня загадкой, как и цыганский, на котором говорили цыгане, проживающие в таборе в конце нашей улицы (там, где сейчас музей А.С.Пушкина). Я часто бегала посмотреть на цыган, на их танцы и наряды, послушать их песни у костра. Их яркие платья, позолоченные бусы, весёлый смех и песни вызывали невольное любопытство и интерес. Мне нравилась их жизнь. Цыганские дети играли, как хотели, в школу не ходили, взрослые их не опекали, за ними не следили, они были предоставлены сами себе, и эта их безграничная свобода была так очаровательна для меня. Ох, как я им завидовала! Я думала, почему я не родилась среди цыган — не было бы няни и её постоянного: "Это не красиво! Так нельзя! Кушай! Делай уроки! Надень пальто — можешь заболеть", — и тому подобного…
Как я завидовала цыганским детям, так, может, и они, завидовали нашей жизни в достатке, в тепле и заботе, но в то время я всё понимала наивно, я не задумывалась о тяготах и лишениях цыган.
В городе позакрывали частные лавки и пекарни. На нашей улице открыли кооперативный магазин, и мама поступила работать туда продавцом. Папа устроился кондитером в государственную пекарню. Оба с облегчением вздохнули. С их плеч свалились все заботы: отпала беготня за товаром, борьба с конкурентами, налоги. Сейчас заработок был приличный, рабочий день нормирован, с работы приходили довольные, появилось у них больше свободного времени — жить стало намного легче.
Вечерами, когда вся семья собиралась вместе, я видела взгляды мамы и отца — они стали какие-то праздничные, спокойные, в них светилась радость. Иногда мама пела. Особенно она любила один старинный романс об умирающем в степи денщике, который, умирая, велел другу передать наказ своей жене. Песня была грустная, мама пела душевно, и я, вслушиваясь в тихий, грустный мамин голос, плакала.
Я была очень чувствительной, всё принимала близко к сердцу. В такие минуты мама целовала меня, и говорила, что из-за песен плакать не стоит, что в жизни бывают большие переживания, что не всегда жизнь светла, нужно привыкать, приспосабливаться, быть готовой ко всему, тем более, неизвестно, что может быть завтра… В эти моменты мамин взгляд был тёплый, ласковый, но сам её вид, её прямая стройная фигура говорили об бесстрашии и твёрдости духа. Мама всегда была сдержана, не любила каким-либо образом выражать свои эмоции. Все её считали умницей.
Мама сердилась, когда я обижала сестрёнку. А я иногда любила подразнить Чесеньку, может быть потому, что ревновала к маме и папе. Она часто забиралась к ним на колени, склоняла свою светлую головку им на грудь, и могла долго так сидеть тихо, спокойно, вроде больше ничего и не надо. Они, наверное, её больше любили — так мне тогда казалось.
Сестричка моя была белокурая. Светлые волосики вились колечками, личико белое, большие голубые глаза и тёмные ресницы. Все говорила, что она прелестный, красивый ребёнок, словно картинка. Это меня бесило. Я смотрела на себя в зеркало: серые распахнутые глаза, смуглое загорелое лицо, густые каштановые волосы, заплетённые в тугую косу, тоненькая — тоже не дурнушка! Почему же никто обо мне не говорит: “Прелестный ребёнок!"? Может потому, что я больше похожа на мальчишку, чем на "прелестную" девочку. Я и характером больше похожа на мальчишку. На велосипеде езжу лучше любого мальчишки и, если отрезать косу, да надеть на меня мальчишечьи штаны, никто не отличил бы меня от мальчугана.
Я всегда в окружении мальчишек, нахожу с ними общий язык, бегаю на речку Виленку, купаюсь, ловлю рыбу. Девчонки называют меня "мальчишница", но меня это совсем не трогает.
* * *
Опять новость облетела всех: Красная Армия уходит, Вильно отдают Сметоне, литовцам. Дядья мои вместе с семьями покидают Вильно, они вместе с Красной Армией уехали в БССР. Сметоновцы, наверное, повесили бы их. Начались еврейские погромы.
Банды националистов врывались в еврейские дома, грабили, ломали и выбрасывали вещи через окна, летели перья из разорванных перин и подушек. Бандиты не убивали, только избивали и пугали — слышны были крики и плач.
Что хотели эти выродки? В чём провинились евреи? Не сладко нам жилось при поляках, не лучше будет и при литовцах. Бандиты обошли наш дом и не тронули. Возле нашего дома стояли двое молодых поляков, они что-то сказали бандитам, и те ушли. Мы были готовы ко всему, сидели на чердаке и смотрели, что делается внизу. Слава Богу, всё обошлось!
На следующий день пришли Сметоновцы, т.е. Сметона, президент капиталистической Литвы, стал хозяином и в Вильнюсе. На улицах появились полицейские очень высокого роста в синих мундирах, в высоких шапках, украшенных золотом и красной лентой. Дети сразу их прозвали калакутасами, что по-литовски — индюки. Они и впрямь были похожи на индюков — такие важные, надутые.
На нашу улицу прибыло много литовцев, но недолго продержалась их власть. Опять над городом алые знамёна, город ликует, люди весёлые, радостные — Советская власть вернулась в город. Все комсомольцы нашей гимназии ходят с высоко поднятой головой.
Я дружу с секретарём комсомольской организации Салеком. Это шестнадцатилетний высокий голубоглазый блондин. Все говорят, что он симпатичный мальчик. Твердят, что и я стала красивой девчонкой, но я не люблю себя. Мне нравятся высокие девочки, а я невысокого роста. Я хорошая физкультурница, мне нравится гимнастика, люблю рисовать, кататься на велосипеде. Мы ходили с ним в кино, я ждала его возле школы или он ждал меня. Нас обзывали "влюблённой парочкой" или "жених и невеста", но мы были лишь хорошими друзьями, детьми. В те дни, когда он был занят, и мы не виделись, я скучала и он тоже. Возможно, это была настоящая привязанность, преддверье любви, но тогда я не понимала, что это такое — мне просто было скучно, если я его долго не видела.
У Салека была тяжёлая жизнь — он вырос без мамы. Его мать лишила себя жизни из-за ревности, когда ему и годика ещё не было. Отец отдал его на воспитание к родным или знакомым, а сам жил с другой женщиной, которая не хотела растить чужого ребёнка. У него нет ни брата, ни сестры. Салек, выросший без материнской любви, был замкнутым. Никто не знал, сыт он или голоден. Со временем мы стали с ним хорошими друзьями, он привык со мной делиться своими мыслями, переживаниями, и я раскрывала ему свои "тайны". Он говорил, что я не девчонка и не мальчишка. Девчонки все болтушки, а мальчишкам ничего не скажешь, они черствые, любят только драться. Мы катались на велосипедах. Как приятно было выехать на шоссе и мчаться вперёд, не замечая усталости, знать, что рядом с тобой верный друг. Чувствовалось, что между нами зарождается настоящее чувство, привязанность, хотя и по-детски чистая. Как-то он показал мне фотографию своей мамы и сказал:
— Посмотри внимательно, ты ведь на неё очень похожа.
Да, было небольшое сходство, и, посмотрев ему в глаза, я сказала:
— Да, очень похожа.
У него засияли глаза, от того, что я согласилась с ним.
КАЗАЛОСЬ, ЧТО ЭТО СТРАШНЫЙ СОН
Я заканчиваю второй класс гимназии, я уже взрослая и на младших смотрю свысока. Иногда мне разрешают присутствовать на комсомольских собраниях. Я уже принята в кандидаты. Пришла весна 1941 года. Мне кажется, что это необыкновенная весна. Меня всё радует: яркое солнышко, воробышки, купающиеся в пыли, травинки, пробивающиеся из земли; даже тёплый проливной дождик имеет свою прелесть — всё от него блестит: и дома и улица, да и солнышко после дождя, кажется, ещё ярче светит, как будто само умылось — чистое и весёлое. Почему я раньше не замечала этой красоты? Возможно, повзрослев я стала всё видеть другими глазами. Не знаю, что делается в моей душе… Может, это любовь? Нет, что за глупость! Я просто дружу с Саликом. Иногда он приходит к нам домой, и мы вместе делаем уроки, потом катаемся на велосипедах. Моя мама жалеет и уважает его, так как Салек сам зарабатывает себе на жизнь: даёт уроки отстающим ученикам из младших классов. Он самостоятельный и мне нравится с ним дружить, он всё знает, с ним интересно. Как хорошо жить, хочется скорее сдать экзамены и отдыхать, не думать об уроках. Но к экзаменам готовлюсь сама.
Экзамены сдала успешно, получила свидетельство о переводе в третий класс гимназии. Ура! Всё позади. Двадцатого июня школьный вечер с танцами. Будут чай и закуска…
Двадцать первого июня я видела Салека последний раз, мы катались с ним на велосипедах, побывали в детском доме, где он шефствовал со своими пионерами. Нам было весело: в школу ходить не надо, времени свободного много, яркое солнце, кругом цветы — беззаботное, чудесное время!
Двадцать второго июня 1941 года — это было воскресенье — стоял замечательный летний день. После завтрака я села на велосипед и поехала по нашей улице. Мы договорились (девочки и мальчики) встретиться возле гимназии и вместе отправиться в лес. Но до гимназии я не доехала. Вдруг раздался сильный удар, потом — страшный взрыв, рядом с угловым домом. Я очутилась около какого-то дома, стояла, закрыв уши руками. Взрыв следовал за взрывом, и эти взрывы заглушал дикий шум моторов. Казалось, что это страшный сон или в кино показывают что-то жуткое. Когда пришла в себя, нашла свой велосипед, к моему удивлению, целый и невредимый. Хотела ехать к центру города, но какие-то люди с красными повязками на руках велели ехать домой:
— Война, понимаешь, война. Немцы-фашисты напали на нашу землю. Сегодня утром они перешли нашу границу.
Я ничего не поняла, не хотела понимать:
— Как это так? Почему война? Почему сегодня? Ведь мы же собрались ехать в лес — и вдруг война!
Хотелось отмахнуться от неё, как от назойливой мухи, и по-прежнему радоваться жизни. Я тогда не поняла, что беда не в том, что нужно возвращаться домой, ой, не в том!
Только когда вернулась домой, осознала весь ужас происходящего. Мы ведь евреи, а евреев в первую очередь уничтожат. В тот же день меня и сестрёнку отвезли в деревню к родственникам нашей няни, подальше от бомбёжки. Двадцать четвёртого июня нацисты ворвались в Вильнюс.
ОККУПАЦИЯ
Вторник 24 июня запомнился мне на всю жизнь. Утром меня и Чесю привезли из деревни. Мне страшно. Вражеские самолёты летят и летят на восток, и не боятся зенитных орудий, и всё летят, как стаи птиц осенью, и не бомбят. Я боюсь бомб и воя сирен. Птицы летят в тёплые края, а самолёты летят, чтобы сеять смерть в городах и деревнях, разрушать и убивать. К вечеру стало тихо. Советские войска отступают. Город вот-вот займут гитлеровцы. Они звери и ненавидят евреев. Что с нами сделают оккупанты?
Дома у нас позакрывали почти все ставни, дневной свет проникает через окна кухни и столовой. Комнаты кажутся чужими. В сердце пусто. Никто ничем не занимается — всё мертво. Я думаю о наших родных, они живут в разных частях города. Что с ними? Уцелели ли их дома? Живы ли они сами? Ещё думаю, что с Саликом, с моими одноклассниками? Среди них есть комсомольцы, а папа говорит, что в первую очередь фашисты будут расправляться с коммунистами и комсомольцами.
Тут папа обыскивает мой ящик с тетрадками, пересматривает книги, находит Чесин пионерский галстук, значок «Будь готов», журналы с фотографиями Ленина и Сталина, забирает «подозрительные» книги, говорит, что в доме не должно быть ничего, что может скомпрометировать нас при обыске. Всё складывает в печку, где раньше пекли хлеб и пироги, и поджигает. Сердце обливается кровью — неужели покончено с прежней жизнью?
Сестрёнка плачет, я её понимаю: она дала клятву, когда ей повязали красный галстук. Ей больно и обидно, но родители её успокаивают, говорят, что это вынужденная мера, а не беда, только бы не было хуже.
— От такой потери не умирают! — восклицает мама.
Стало темнеть — уже вечер. Позакрывали наглухо все двери и ставни. Легли, но никто не спит. Тишина. Среди ночи проснулись от грохота и шума. К нам постучала соседка-полька и стала рассказывать, что видела, как подростки в белых повязках стреляют и преследуют тех, кто уходит на восток, тех, кто надеется найти спасение в России. Разбивают окна магазинов, грабят, врываются в дома, где жили русские красноармейцы с семьями, убивают их и даже их маленьких детей. Ужас! Что будет? Мы в полной растерянности…
На рассвете по нашей улице проносятся мотоциклисты. Потом едут танки, над ними развеваются страшные полотнища с грозно чернеющим пауком — нацистской свастикой. Уже вся улица заполонена машинами, мотоциклами, солдатами в зелёной форме. Слышна громкая гортанная речь. Как страшно и жутко смотреть на этих непрошенных «гостей», шагающих по нашей улице, по моему родному Вильнюсу.
Страшно выйти из дому, там одни гитлеровцы и ещё какие-то мужчины гражданские с белыми повязками на руках. Опять новость: узнали, что в разных районах города начались погромы, жгли синагоги, вырывали бороды и избивали верующих стариков, заставляли плясать совсем голыми. Боже мой, что будет с нами?!
Уже начались расправы над партийными. Вешают коммунистов и комсомольцев. Их выдают местные, соседи, те, кто не хотел Советской власти в Литве. Все подонки подняли головы, теперь пришла их власть. Это бывшие фабриканты и помещики, у которых Советская власть национализировала богатство и отдала народу, это и националисты. Теперь они будут мстить, это они надели белые повязки и будут верой и правдой служить оккупантам.
На улицах развесили приказ: коммунисты и комсомольцы должны зарегистрироваться в гестапо. Хорошо, что я не комсомолка, а про пионеров в приказе ничего не сказано. Опять новость: взяли сто заложников, чтобы все знали — в городе должен быть порядок, должно быть спокойно, иначе заложников расстреляют.
Новый приказ: сдать радиоприёмники, за прослушивание советских или зарубежных станций — смерть! Надо сдать мотоциклы и велосипеды.
Теперь дома стало совсем тихо, нет больше радио, нет у меня велосипеда, которым я так гордилась, и на котором так любила кататься. Да и не нужен он мне сейчас.
Гитлеровцы ходят по квартирам и проверяют, как выполняются их приказы. В еврейских домах описывают мебель, строго запрещают продавать, а то расстреляют всю семью. Наши родители ещё до прихода немцев всё лучшее отдали на хранение знакомым полякам.
Приказы всё новые и новые. Магазины и рестораны только для арийцев и для их друзей. Юден — это мы, для нас всё закрыто, мы обязаны носить знаки: десятисантиметровый квадрат из белого материала, а на нём жёлтый круг с буквой «J». Этот знак должен быть пришит на груди и на спине. Неужели мы хуже всех? Носить клеймо!? Все «Юден» обязаны сдать свои деньги, золотые изделия, драгоценности.
Беда за бедой. Вооружённые патрули задерживают мужчин, врываются ночью в квартиры, забирают даже подростков. Стало известно, что их везут не на работу, а в Понары, на смерть. Мы не верим, что убивают, не верится, — зачем это им нужно?
Пришла моя подруга Лялька предупредить нас (её мама — хорошая женщина, послала её к нам), чтобы знали, что существуют Понары, что там убивают и бросают в ямы. Она рассказала, что недалеко от Вильнюса, в Вилюкенай согнали евреев со всех близлежащих городков и деревень, более 20 тысяч и расстреляли, потом закопали мёртвых, раненых и живых. Ещё несколько дней земля шевелилась, и были слышны стоны. Обречённым надо было раздеться и самим себе копать ямы.
Мы слушали и не могли поверить.
Лялька сказала, чтобы мы попытались где-то укрыться, так как муж её сестры точно знает, что все евреи будут уничтожены.
Мама велела ей уйти и больше с такими новостями не приходить, незачем распространять слухи! Да, действительно, разве здравомыслящий человек способен поверить в такое?! И всё-таки после ухода моей бывшей подружки я решила, что всё это правда. Лялька просто не могла солгать. Скорее всего, и родители в глубине души понимали, что такое возможно. Ведь и раньше писали в газетах об ужасах нацизма, о том, что они творили с евреями в Германии и в других оккупированных ими странах, но всё это было далеко от нас, лично нас не касалось. Теперь настал наш черед.
Мужчины начали прятаться. Мой папа тоже жил в дровяном сарае, выходил только умыться да поесть. В сарае сделали стенку из поленьев, а за ней была постель. Нервы у моих родителей на пределе. Продукты у нас есть. Запасли и запрятали всё: муку, крупу, варенье, кастрюли с гусиным жиром. В сарае несколько живых кур, так что и яички есть, — можно жить, лишь бы не трогали.
На нашей улице в двух больших каменных домах живут семьи советских офицеров — их туда загнали немцы, а их мужей вместе с другими военнопленными — четыре тысячи — расстреляли на Понарах.
Опять новость — поменяли «квадрат» на белую повязку, в центре которой шестиконечная звезда. Повязку надо носить на левой руке. Евреи стали голодать. По карточкам дают очень мало и только в отведённых для евреев магазинчиках, но часто приходится возвращаться с пустыми руками.
Мы пока не голодаем. Иногда я иду в центр города, там, в магазинах можно кое-что получить. По улице Суббоч я иду с повязкой на руке, потом её снимаю — дальше никто меня не знает, и мне удаётся кое-что из продуктов достать. Маме эти мои походы не по душе, она боится за меня. Я стараюсь не задерживаться, но рада, что хоть чем-нибудь могу помочь. Ликую и наслаждаюсь, что могу обмануть немцев и их пособников!
Совсем недавно создали «еврейский совет» — юденрат. Юденрату» сообщили, что на евреев города наложили контрибуцию — пять миллионов рублей, в срочном порядке, или начнётся уничтожение всех евреев. Вместо денег можно внести золотом, серебром и драгоценностями. Откуда взять эти деньги? Хотя жизнь — дороже всего. Мои родители внесли свою долю. Деньги собрали и успокоились, но надолго ли? У каждого из нас приготовлены свёртки с бельём — кто знает, что ещё придумают нацисты!
Нам запрещено ходить по тротуарам — только по мостовой, держаться правой стороны. Мы уже не люди — «животные». Нас всё больше унижают: опять повязку заменили на пришитые, на белом фоне, шестиконечные звёзды. Арестовали весь юденрат, отпустили лишь двоих из них. Евреев избивают прямо на улицах. По ночам слышны выстрелы, кричат: «Хальт», — за кем-то гонятся.
Соседка по секрету рассказала, что ночью выселили всех евреев с улиц Стиклю, Мясная, Страшуну и других и увезли куда-то. Выселили поляков и литовцев тоже, но их не угнали, а выделили им квартиры в другом месте. Для евреев там готовят гетто. Что такое гетто, я не знала, ничего не слышала — родители тоже не знали.
15 августа день моего рождения, но я не испытываю никакой радости. Никаких гостей не будет. Пришла бабушка, она живёт по соседству, поцеловала меня. Выпили чай с блинчиками. Очень странно в этот день заходило солнце: небо было кроваво-красным. Казалось, что горят раскалённые угли, потом появились чёрные тучи — это была жуткая, страшная картина. Я подумала, что, наверное, что-то случится. Мы все прижались друг к другу и смотрели на странное явление природы. Мой день рождения напоминал скорее похороны, чем праздник.
Это был мой последний день рождения в родном доме, с моими родными мамой, папой, сестрёнкой и бабушкой. Через несколько дней нас погнали в гетто, а бабушку с дедушкой я больше никогда не видела, как и других, многочисленных моих родных и близких.
Продолжение следует
