Уход Пилсудского из жизни стал трагедией для евреев, его оплакивали, как родного человека. И не напрасно — для евреев наступили тяжёлые времена
Этель МАДЖЕЙК
Главы из книги "Дневник Златы Рожанской"
Эту книгу посвящаю дорогому мне человеку — своей мамочке, ушедшей в 2008 году, Злате-Галине Давидовне Рожанской-Золотарёвой. Написано по ее дневниковым записям и рассказам.
Мамочка, как много выпало на твою долю: потеря родителей и родных во время войны, разлука на долгие годы с единственной сестрой, гибель любимого мужа и нашего дорогого папы от бандитских рук в 1953 году, когда после смерти Сталина выпустили из тюрем уголовников. Одиночество и боль во втором, не очень удачном браке. Но, не смотря ни на что, ты осталась доброй, ласковой и отзывчивой. Ты была прекрасной хозяйкой. Вкуснее твоих блюд не приходилось мне пробовать. Обладала удивительной памятью: помнила множество исторических дат и событий. Любила читать. Всегда перед сном ты зажигала настольную лампу, и, даже будучи очень усталой, читала. Это ты привила мне любовь к литературе и рисованию. Ты умела шить, вязать, прекрасно рисовала, была талантлива во всём. Ты любила природу, цветы. Помню, как ты однажды меня отругала за то, что я вырвала из цветника какой-то полевой цветок, сказав, что он тоже божье создание. Любила животных, особенно кошек. Могла самые лакомые кусочки отдать им.
Думаю, если бы не война, ты бы достигла многого.
Я люблю тебя, и многое отдала бы за одно прикосновение к тебе, за возможность к тебе прижаться. Прошло уже несколько лет, как мы тебя потеряли, но боль не проходит. Мысленно я обращаюсь к тебе, и хочется верить, что ты меня слышишь. Пусть на небесах, и я уверена, что ты там, тебе будет светло и радостно. Я выполнила, что тебе обещала. Книга написана. Я верю, что твои потомки не забудут тебя, и всегда будут помнить о страданиях, выпавших на долю нашего народа.
ДЕТСТВО
Со слов моей мамочки, я родилась ранним утром, когда птицы начинают петь, а краски неба так нежны и красивы, как это бывает только на заре. Это было 15 августа 1925 года в Вильнюсе, тогда ещё польском городе. Мама рассказывала, что это был праздничный день — день урожая, и поэтому моя няня, старая Петруся, предсказала, что я буду очень счастливой и, может быть, даже богатой.
Себя помню лет с четырёх. Жила под постоянной опекой, окружённая большим вниманием, заботой и любовью, так как до меня у моей мамы было ещё двое детей: Хая и Эстер, которые умерли ещё в младенчестве. Надо мной тряслись и следили за каждым моим шагом, но поскольку я была очень резвым и своенравным ребёнком, уследить не всегда могли.
Однажды к нам в лавку пришёл крестьянин и принёс закрытую крышкой корзину. Мне очень хотелось заглянуть в неё, любопытство взяло верх над воспитанностью, и я тайком приподняла крышку, протиснула в корзину руку… О, какой крик я тогда подняла! В корзине оказались раки, они вцепились в мои маленькие пальчики и, наверное, мне было очень больно. С тех пор я стала более осмотрительна.
Помнится, когда в один зимний день бабушка вместе с няней очень тепло меня одели во всё белое: белую шубку, белые боты, белые варежки… Мой папа надел зимнее пальто с большим меховым воротником и на голову высокую папаху. Перед домом ждал извозчик. Кругом было белым-бело. Вдоль домов тянулись ослепительно белые сугробы, так что смотреть было больно. Снег, огромными шапками, лежал на крышах, заборах, деревьях, а кустов вообще из-под снега не было видно. Когда мы сели в сани, и ноги нам укрыли меховой накидкой, лошадь помчалась быстро-быстро, а колокольчики всё звенели, звенели…
Мне казалось, что ехали очень долго, но вот сани остановились — мы приехали. Перед нами большое здание, на котором много огромных окошек. Папа взял меня за руку и сказал, что мы идём к маме и сестричке. Я очень удивилась, когда мне показали маленькую куколку. Мама объяснила, что это аист принёс мне сестричку, и что теперь я не одна. С серьёзным видом я спросила:
— Аист? Зимой? Мамочка, и как он мог влететь, если везде закрыто и окошки целые?
Мама ответила, что аист разбил стекло, влетел в комнату, бросил ей на постельку маленькую девочку и улетел, а стекло пришлось вставлять новое, потому что зима и холодно.
С тех пор я уже была не одна — дома появилась ещё одна девочка — моя сестрёнка. Меня зовут Злата, сестрёнку — Чеся (Циля), маму — Катиа, а папу — Давид. У меня есть тёти и дяди, бабушка с дедушкой, двоюродные братья и сестра, и ещё много родных.
Мы живём отдельно. Наш дом находится на улице Субоч, 82 — это далеко от центра города. Дом деревянный, большой двор, в нём много цветов и много детей, а это самое главное — есть с кем играть и драться. Часть дома занята под пекарню и лавку, часть под квартиру. Папа выпекает вкусный хлеб, пироги, булочки и пирожные, а мама всё это продаёт в лавке.
Кроме этого у нас продаются разные продукты, много конфет и шоколада. Дети говорят, что мне хорошо — могу кушать конфеты и шоколад когда захочу, а я не люблю сладкое — мне нравится селёдка с картошкой и капуста. Когда никто не видит, я вытаскиваю из бочки селёдку, облизываю рассол с пальцев — очень вкусно, забираюсь в пекарню, и там, в большой печке пеку картошку, а потом устраиваю настоящий пир!
Мама зовёт обедать. На столе бульон, курица, рыба, компот, но я ничего не ем. Мама переживает, говорит, что ребёнок заболел, что надо проверить, а я знаю, что здоровая, ничего у меня не болит — просто я сыта.
У нас дома два самовара: один — большой медный — стоит на кухне и вечно поёт, мурлычет что-то. По звуку узнаю, кипит ли он или перестал кипеть; второй стоит в столовой — праздничный. Когда приходят гости, он занимает почётное место. В доме все любят чай: папа пьёт крутой кипяток, кладёт в рот большой кусок сахара или конфету и попивает чай из стакана, мама кладёт сахар в стакан, мы с сестрёнкой пьём чай, как мама.
Интересно смотреть на дедушку, когда он присаживается пить чай. Из одного кусочка сахара он делает восемь маленьких кусочков, кладёт их перед стаканом. Он выпивает столько стаканов чая, сколько было кусочков сахара, потом вытирает вспотевшее лицо и довольный ложится на диван отдыхать.
Никак не могу приучить Мурку и кота Ваську пить чай. Эти любят молоко, а еще стараются стянуть у мамы мясо или колбасу. Селёдку они тоже не желают есть, и мне кажется, что у них скверный вкус. Папа говорит, что наши кошки совсем разленились, не хотят ловить мышей. Что за глупость! Зачем им мыши, они и так сыты. Вчера я их угостила котлетами, а сегодня курятиной, молока им тоже хватает…
Я уже большая: мне исполнилось шесть лет. Сегодня из деревни привезли новую домработницу. Её зовут Викте. Она большая, здоровая с красным лицом. Мама знакомит её с работой. Викте не знает, за что раньше браться. Вечером — вовсе комедия: Виктя ставит самовар на пол, кладёт горящие угли туда, куда льют воду, а туда, где должен гореть уголь, льёт воду. Льёт воду — вода течёт, вот уже кругом большая лужа. Мы с сестрой смеёмся, зовём всех. Все смеются, держатся за животы, так смешно, а она стоит и не понимает, почему мы смеёмся.
Наконец, самовар кипит, но, как и прежде, стоит на полу. Викте хочет поставить его на кухонный столик. Берёт большое старое полотенце и ещё какую-то тряпку, оборачивает ими самовар, обнимает его руками и хочет его поднять, но у неё не получается — всё равно горячо!
Я смотрю на неё и удивляюсь: такая большая, а не понимает, что надо взять за ручки и просто поднять. Ох, сколько проблем с этой Викте — наверное, в деревне не пьют чай.
Я смеюсь над Виктей, а надо мной тоже когда-то смеялись. Когда мне было три года, я захотела налить воды из самовара, подставила стул к кухонному столу, взяла стакан, открыла кран… Вот стакан уже полный, поворачиваю кран, а он не слушается, проворачивается больше, чем надо, и вода всё льётся… Кругом мокро, а я кричу:
— Спасибо, пан Самовар, больше не надо, — а «пан Самовар» не слушается…
К счастью, вода не была горячая.
Так и текут беззаботные детские годы. Мне нравится играть с мальчишками, никогда не плачу и ничего не боюсь. Сестрёнка у меня тихая, спокойная — «мамина доченька», очень ласковая, всё время возится с куклами, играет в больницу, всё лечит своих кукол, делает им уколы. Все говорят, что когда Чесенька вырастет, будет врачом. Она младше меня на пять лет, а я её иногда обижаю, стараюсь убежать на улицу или во двор без неё, не люблю играть с ней. Она мне мешает, не понимает она настоящей игры!
Я резвая, в куклы не играю, бегаю, ношусь по всем дворам, мне нравятся шумные игры: залезть на забор, стрелять из рогатки, играть в прятки и в другие подвижные игры.
Все говорят, что Чеся очень красивая, и что я, когда вырасту, буду тоже красивой… Я не понимаю, как это так? Почему я буду красивая потом, а не теперь!?
Первый язык мой был польский, так как моя няня была старая, чуть глухая полячка Петруся. Мои родители были евреи, а чем в то время могли заниматься евреи? Стричь, торговать…
Папа был хороший кондитер. Его пироги и торты славились на всю округу. К тому же папа очень любил детей, и в нашу лавку прибегали дети со всей улицы, они знали, что если купят хлеб или булку — получат ещё и конфетку. Папа был добрый и душевный человек. Он частенько выручал бедных женщин, которые не имели, чем накормить своих детей из-за своих мужей-пьяниц. Он давал продукты в долг или вообще бесплатно. Мне запомнился один случай.
Пришла женщина и принесла голубой платок, а за него попросила немного хлеба и сахару. Отец дал ей каравай хлеба, сахару и пачку масла, сказал:
— Идти домой, нести свой платок, будешь иметь, отдашь гроши, а нет, Бог с тобой!
Папа был честный труженик, справедливый, общительный, любил людей, и, конечно, свою семью. Был красивый блондин с голубыми, как небо, глазами, под тёмными бровями и ресницами, на которых вечно выделялась пыль от муки и, казалось, что у папы глаза как будто в тумане. Помню его в белом халате, в белом чепчике на голове. Не знаю, когда он ложился, когда вставал — как рано я ни встала — он уже в пекарне!
Он был способным, когда я пошла в школу, он часто заглядывал в мои книги и тетради. Образования большого не получил, так как вырос в многодетной семье: начальная школа и практика у пекаря — вот и всё образование! Но папа много читал, любил книги, газеты. С мамой старался жить дружно. Он очень её любил, просто души не чаял.
"Катиа, Катенька", — произносил он ласково, когда обращался к ней.
По большим праздникам к нам приходили гости, родные и близкие. Их бывало так много, что за огромным обеденным столом не было ни местечка свободного. Нас, детей, усаживали в отдельной комнате, где не было взрослых. Там мы играли, веселились, лакомились, чем только желали. Шоколад, фрукты, конфеты, лимонад, — всё было на столе. Было весело и радостно!
Я всегда любила командовать, быть "главной". В один такой праздничный день (это была Пасха), у нас было много гостей. Взрослые находились в большой комнате, шумно веселились, а мы, дети, играли. Моя двоюродная сестрёнка Сима увидела на кухне, высоко над плитой среди медной блестящей посуды большой мяч. Я не помню, как он оказался среди кастрюль. Недолго думая, залезла на кухонный столик, достала мяч и бросила детишкам. На кухонном столе кипел огромный медный самовар. Он пел по-своему, самоварному, на разные голоса.
Не обращая внимания на самовар, я прыгнула прямо со стола на пол, но моя плиссированная юбка зацепилась за кран, и потянула самовар, который опрокинулся на меня. Поднялся шум, крики, дети испугались, а что было дальше — не помню.
Пришла в себя и почувствовала, что не могу сдвинуться с места: вся была завёрнута в смочённую растительным маслом и яичными белками вату. Это мама приняла все меры, чтобы на теле не осталось ожогов. Всё тело горело, долгое время я не двигалась — почти всё лето, даже ходить училась потом заново! Но что удивительно — ни одного пятнышка не осталось на моём теле, все удивлялись, даже врачи, что я так легко отделалась. Спасибо маминым рукам.
Когда мне исполнилось шесть лет, я пошла в школу, очень хорошо помню этот день. Новое школьное платье, портфель, книжки, фуражка на голову, как у мальчишек. Я рада, что хоть чем-то похожа на мальчишку и вообще, почему я девчонка, а не мальчишка?
В нашем доме жила молоденькая учительница, она научила меня читать, писать, решать задачки ещё до школы, так, что учиться мне было очень легко и даже скучно, поэтому в первом классе я проучилась всего один месяц, меня сразу перевели во второй класс. Но и во втором классе, и все последующие годы учёба мне давалась легко.
Я помню свою первую учительницу. Она была строгая, но хорошая. Она вместо очков носила пенсне на длинной золотой цепочке. Эти необычные "очки" придавали ей какой-то торжественный и величавый вид, и делали её строже. Без пенсне она становилась похожа на маму или тётю — казалась совсем другой, такой простой и близкой. Мне всегда хотелось, чтобы она потеряла свои очки или разбила их. Они были, как высокий забор между учительницей и нами, детьми.
Наша школа была польская, поэтому я училась с польскими детьми, и только, когда бывал урок религии, я выходила из класса, если желала. Очень часто я оставалась на уроке религии, мне было интересно слушать истории о сотворении Мира. О том, как Бог сотворил Землю, Небо и Луну, как появился на свет Христос, кто такая святая Мария, интересны были рассказы о жизни Святых, про жизнь на земле и про загробную жизнь…
Утром, когда я проходила мимо костёла, меня тянуло туда. А когда играл орган, я застывала на месте, очарованная волшебными звуками, не могла сдвинуться с места, душа моя рвалась туда, откуда доносились эти звуки.
Ох, если бы родные только знали, что творится в душе моей! Дома у нас, да и все родные не верили во Христа, они придерживались старой веры. Верили, что придёт великий Моисей и поведёт их всех туда, где текут молочные реки, где с неба падает манна небесная, туда, где Рай на земле.
Я слабо помню день похорон польского президента Пилсудского, чей портрет повсюду висел: в магазинах, в школьных классах, на улицах. Этого человека с портрета провожали всем городом. Когда мы с траурной процессией добрались до кладбища "Расса", то вместо большого гроба, я увидела маленькую урну. Оказалось, что Пилсудский перед смертью велел похоронить своё тело в Кракове, мозги — в Варшаве, а сердце в Вильно. Я думаю, что сердце он отдал Вильно, так как родился рядом с этим городом и любил его.
Уход Пилсудского из жизни стал трагедией для евреев, его оплакивали, как родного человека. И не напрасно — для евреев наступили тяжёлые времена. К власти пришли националисты, началось преследование и бойкоты еврейского народа: бросали слезоточивые бомбы в окна еврейских домов, разбивали окна в еврейских лавках, портили товар, издевались, как могли, появились и жертвы — повсеместно проявлялся ярый антисемитизм…
Набожные евреи молили Бога о лучших временах, но об этом можно было только молиться, надеяться и ждать…
1 сентября 1939 года началась война: нацистская Германия напала на Польшу. В этот день призвали в армию всех годных воевать мужчин. Попрощались мы навсегда с маминым братом Брониславом. Он был молодой, высокий видный брюнет, весельчак. Мы с ним играли, как с равным, могли залезть на голову, но он никогда не злился, мы даже не считали его "дядей", для нас он был Бройне, наш дружок. Бройне ушёл на войну, было грустно, много слёз было пролито в этот день.
Мне было уже 14 лет, я всё понимала, так как со слов взрослых знала, что война — это бомбы, голод, смерть людей.
Через несколько дней забрали моего папу выпекать хлеб для армии. Мы остались одни: мама, я, сестрёнка и старая няня, которая только и делала, что заламывала руки, крестилась и молилась. Магазин закрыли, пекарню тоже, мама не в силах была за что-то браться — всё падало из рук. Дома стало как-то пусто и грустно, все больше молчали, а если и разговаривали, то в полголоса… Мама временами садилась за рукоделье, она любила и умела вышивать.
Нашу улицу было не узнать, все словно вымерли — притихли. Молодых мужчин совсем не видно, одни женщины и дети. Везде очереди за продуктами…
Через неделю папа вернулся целый и невредимый. Мы были очень рады и боялись, что его могут опять забрать.
Германия годами готовилась к войне, так что Польша сопротивлялась лишь восемь дней. Как ни героически боролась польская армия, какой бы героизм ни проявляли солдаты, против такой силы и мощи они были слабы. Казалось — всё, всем нам придёт конец, Евреи ждали издевательств и смерти. Всему миру было известно, что сделали нацисты с немецкими евреями, как издевались, убивали, уничтожали всех: богатых и бедных, учёных и рабочих. Гитлер хотел уничтожить весь еврейский народ.
На счастье, в Вильно пришла Красная армия. Народ встречал солдат с цветами, лозунгами, люди радовались, что Красная армия отрезала дорогу нацистам. Вильно стало Вильнюсом, город вернули литовцам. Вильнюс провозгласили столицей Литвы. Жизнь снова потекла своей размеренной жизнью: взрослые работали, дети учились.
Два моих дяди служили в Красной гвардии. Один из них ещё до войны был подпольщиком — это муж моей самой любимой тёти Зели. Он настоящий коммунист. Его все так звали, кто с насмешкой, кто с уважением. Я не понимала, что такое коммунист, ведь выросла в панской Польше.
У нас в гимназии появились первые пионеры и комсомольцы. Чеся пришла домой с красным галстуком, у неё есть и значок "Будь готов!". Она очень рада. Я не хочу быть пионеркой, я ведь не малышка, — я сразу буду комсомолкой. Но что должна делать комсомолка, какой она должна быть я не знаю, да и откуда мне знать? Дядя мне говорил (тот, что служил в Красной гвардии):
— Вот увидишь, какая у нас теперь жизнь будет. Ты не можешь себе и представить. Всё будет не так, как было: панов не будет, все будут равны, все товарищи.
Продолжение следует
