Страшно подумать, загнали из городка всех евреев в гетто, отняли дома, землю, скот, имущество и разрешают копать мёрзлую картошку, чтобы люди не сдохли от голода!
Этель МАДЖЕЙК
Главы из книги "Дневник Златы Рожанской". Продолжение
Мы находимся в Дубницких лесах. Недалеко за холмом виднеется хутор. Наверное, дальше будет деревня, но мы не знаем, можно ли туда идти, не знаем, что и делать.
Из леса выезжает подвода, груженая дровами. Мужик шагает рядом, подгоняет лошадь. Скрыться мы уже не можем – он нас заметил. Мужик приблизился, остановил подводу, смотрит, изучает нас. Увидел наши испуганные лица и говорит:
— Не бойтесь меня. Никому ничего плохого я не сделал. Нельзя вам в деревню Вески, что за хутором. Там гарнизон стоит, много полицаев, староста. Они своих стреляют – вас не пропустят.
— Добрый человек, что ты нам посоветуешь? — спросил папа.
Мужик задумался, потом сказал:
— Оставайтесь здесь, я скоро вернусь, только сброшу дрова возле хаты.
У нас не было другого выбора. Жаль, если теперь, когда мы почти у цели, попадём в руки убийц.
Мужик, как и обещал, быстро вернулся, но он не знал, в каком лесу партизаны прячут евреев, и сказал, что узнать это будет непросто. Немцы делают частые облавы, прочесывают леса – нигде покоя нет. Далее предложил вариант, что за плату на некоторое время нас, может, приютит на хуторе Гриневич, сказал, что тот очень жадный и, если почует выгоду, не откажет нам в крове. Мужик объяснил, что Гриневич, бывший польский шляхтич, ладит со старостой и немцами. Маме и папе стало страшно, а о моих чувствах никто не спрашивал. Мужик объяснил, что если бы он жил подальше от деревни, то сам бы укрыл нас. Сказал, что может узнать насчёт Быстрицы – там ещё есть гетто и «жидки» там живут спокойно, никто их там не трогает. От одного только слова «гетто» родители мои испугались: из одного ада попасть в другой! У нас нет выбора. Решили, что мужик переговорит с Гриневичем, и если тот согласится, то вечером за нами придут, и, уходя, добавил, что хорошо, что мы вовсе на евреев не похожи, что мы, как все…, и ушёл.
Да, мы не похожи на типичных евреев, но мы без документов, которые могли бы защитить нас перед законом, хотя в то время гибли люди, как мухи, и с документами. Мы перекусили – в узелочке у нас был хлеб с маслом, отошли с дороги и укрылись за развесистой елью.
Мужик не обманул, как стемнело, пришёл и не один, а с какой-то женщиной:
— Я пришла посмотреть, кого это встретил наш паробек (то есть работник). Говорит, что светлые, голубоглазые, из Вильно, что жаль их, ищут партизан, чтобы укрыться.
Мы сразу её узнали. Эта женщина тоже жила на улице Субоч, напротив нашего дома – жена пожарника Цихановичева, а сейчас с детьми живёт на хуторе у своего брата Гриневича. Она хорошо знала нас, но что любила евреев, никто сказать не мог. Её дети никогда не играли с еврейскими детьми, а продукты и хлеб она покупала в лавке у поляка. С евреями никогда не общалась, ходила всегда с высоко поднятой головой и на всех нас смотрела свысока.
Эта встреча очень насторожила родителей. Она посмотрела на нас, подумала и сказала:
— Брата и его жены сегодня дома нет, лишь завтра вернется, а пока не бойтесь, в нашем доме с вами ничего плохого не случится. Обещать вам, что проживёте у нас до конца войны, не могу, но какое-то время сможете у нас пожить, а там видно будет.
Это, видно, судьба, что именно здесь, вдалеке от родного дома, на этом дальнем хуторе, повстречались на нашем пути хороший человек и наша землячка.
Дом был очень большой: много комнат, огромная кухня с большой русской печкой. Нас провели на кухню, предложили снять верхнюю тёплую одежду, умыться с дороги. На стол поставили чугунок с дымящейся картошкой, молоко, чёрный деревенский хлеб, масло, сало, капусту и солёные огурцы. Боже мой, настоящий пир! Пригласили к столу. Мы были смущены, не верили своим глазам и ушам, думалось – это сон или ловушка, что вот-вот явятся за нами, чтобы расстрелять. Цихановичева видно поняла, о чём мы думаем, посмотрела и сказала:
— Не бойтесь, я вас не выдам. Хотя и не очень евреев люблю, но верую во Христа, а Христос велел всех любить и жалеть, так что смело садитесь за стол и кушайте, а рассчитываться будете с моим братом. Спать будете на печи, там много места, хватит вам всем.
Слава Богу – нам опять повезло: есть крыша над головой, хоть и временная, мы снова не бездомные. После сытного ужина устроились на тёплой печи, прижались друг к другу, но сон долго не приходил. Каждый из нас думал, что будет дальше, что завтра скажут Гриневич и его жена? Сколько ему придётся уплатить?
— У нас нет большого капитала, а золота и драгоценностей у нас осталось совсем мало,- почти шепотом сказала мама. Папа тяжело вздохнул, погладил меня по голове и сказал маме:
— Что будет с нами, то будет, хотя бы дети остались живы!
Я не спала, я всё слышала, но ничего не сказала, сделала вид, что сплю, но подумала: «Без вас, родные мои, я жить не буду и не хочу. Что будет с вами, то и со мной». – С такими мыслями я и уснула.
Когда проснулась, сразу вспомнила, где мы. Родители мои, видно, давно уже встали, а мне дали подольше поспать. Утро было солнечное, через окно на печку, где я лежала, пробился солнечный зайчик и светил прямо на меня. Слышно, как в печи потрескивают дрова – топится печь, а по всей кухне разносится ароматный запах жареных картофельных блинов. Ох, как хорошо жить! Настроение отличное – вроде ничего не угрожает, и, кажется, тяжёлые угнетающие мысли окончательно тают в этом солнечном луче. Как мало надо человеку для счастья!
Слышу незнакомый голос один, потом другой – вроде много людей собралось на кухне. Мне совестно лежать, надо подняться, и тут меня зовут, как раз вовремя. Какая-то женщина, очень красивая, с добрым лицом подходит к печи с моей мамой и заглядывает ко мне наверх.
— Добрый день, девочка, как спалось? – Оказывается, что и голос у неё ласковый, — вставай, будем знакомиться и пора завтракать.
Это была хозяйка – жена Гриневича. Сам Гриневич оказался статным, здоровым мужиком, видным, нестарым – настоящий шляхтич, точь-в-точь пан Володлевский из романа Генрика Сенкевича «Крестоносцы». Он посмотрел на меня, ответил на моё приветствие и не то усмехнулся, не то ухмыльнулся, но всё равно показался мне приятным человеком.
Завтракали за столом все вместе: хозяева, их трое детей – парень и две девочки; Цихановичева со своими дочками и мы трое. Стол был очень большой: с двух сторон длинные лавки, а по краям по табуретке. Хозяин сидел на табуретке с одной стороны стола, хозяйка – с другой стороны напротив него. Две женщины прислуживали у стола: подавали на стол и убирали со стола. В этом доме не чувствовалось никакой войны. Это был богатый дом да ещё с прислугой!
После завтрака хозяин задержал всех и строго сказал:
— Никто не должен посторонним рассказывать, что у нас находятся эти люди! – и показал на нас. – Это наши хорошие знакомые, они у нас немного поживут. Зарубите себе на носу, иначе будете иметь дело со мной!
«Не дай Бог его ослушаться»,- подумала я.
– Это касается всех и особенно вас, — обратился он к своим служанкам, — работники уже знают, а теперь предупреждаю вас, чтобы это было тайной! Сами понимаете, чем это может кончиться! Понятно всем?
Так я познакомилась с обитателями этого большого имения. Девочки повели меня к себе в комнаты, показали свои книги, игры, разговаривали со мной, как с ровней, только их брат, красивый юноша, поглядывал со стороны – явно недовольный таким гостям. К счастью, он ещё не имел своего слова — веское слово в этом доме имел лишь хозяин – Гриневич, а он, видно, мог любого обуздать.
Гриневич пользовался у оккупантов большим уважением и почётом. Да и сам он думал, что немцы пришли навсегда. Они ему вернули землю, отнятую советской властью, так что новая власть ему пришлась по вкусу.
Нам выделили небольшую комнату, дали постель и велели при посторонних не показываться. Потянулись монотонные дни: ели, спали, читали книги. Иногда общалась я с дочерьми хозяина. Но каждую секунду мы знали – придётся отсюда уйти, долго нам здесь не жить. Как-то, проснувшись утром, я не нашла в доме мамы, я испугалась. Где она? Что случилось? Папа объяснил, что мама с Гриневичем отправились в Вильно за нашей мебелью и швейной машинкой. Большая часть нашего имущества хранились у маминой приятельницы Тириговой. К ней они и поехали на большой подводе. Папа просил меня не волноваться за маму – у неё документы жены Гриневича, и что завтра к вечеру они должны вернуться. Понятно, за всё надо платить – даром никто не держит и не кормит. И разве можно сравнить стоимость вещей с человеческой жизнью? Будем живы и вещи наживём!
На следующий день к ночи они вернулись. Подвода была битком набита нашими вещами: шкаф с зеркалом, трюмо, тахта, столик из-под радио, швейная машинка «Зингер» и ещё какие-то вещи.
Когда я жила дома, эти вещи не замечала, а теперь они, такие родные, стояли в чужом доме и скоро станут частью обстановки этого дома… Я ушла в «нашу» комнату, легла и заплакала: мне стало жалко, я не хотела, чтобы эта мебель досталась этим людям. В этот вечер не вышла к ужину: разболелась голова, и есть не хотелось.
Мама с папой меня поняли, но очень рассердились:
— Какая ты ещё глупая! Не понимаешь, в каком мы положении? Доживём до освобождения и всё наживём, а теперь веди себя, будто ничего не произошло!
Так мы прожили у Гриневича две недели. Это было и много и мало. Казалось, что за наше добро он мог бы продержать нас хоть месяц или до конца зимы. Тогда можно было и в лес уйти и там пожить…. Но если подумать с другой стороны, то люди платили за каждый прожитой день в десятки раз больше, чем мы!
Завтра, первого февраля, мы должны покинуть этот дом. Нас повезёт наш знакомый мужик в Быстрицу, в гетто. Он туда ездил на «разведку» и рассказал, что там пока тихо. Над всеми евреями один начальник-поляк. Он распределяет работу, разрешает копать мёрзлую картошку, выдаёт понемногу муку, а для детей даёт даже молоко.
Страшно подумать, загнали из городка всех евреев в гетто, отняли дома, землю, скот, имущество и разрешают копать мёрзлую картошку, чтобы люди не сдохли от голода! Хорошая жизнь у нас впереди – мёрзлой картошкой обеспечены! Вот такие тяжёлые мысли и раздумья не давали уснуть в последнюю ночь на тёплой печи. Родители мои тоже вздыхали, но молчали, ничего не говорили.
Я уже привыкла к хозяйским дочерям – они хорошо ко мне относились и только по секрету сказали, что Цихоновичева со своими дочками не могут дождаться, пока мы уберёмся:
— Погостили жиды и хватит! За них поганых и мы можем пострадать!
Да, она, по-своему, права: мы ведь хуже прокажённых. Этих несчастных вывозят на необитаемый остров, а у нас и такого острова нет! Мы обречены, и жизнь наша в руках судьбы и чужих людей.
Выехали рано на рассвете. Утро было очень холодное. Все обитатели дома ещё сладко спали – они попрощались с нами ещё вчера. Только их батрачка накормила нас и собрала узелок с едой нам в дорогу. Спасибо этому дому, спасибо этой женщине. Она даже заплакала, провожая нас, перекрестила и пожелала долгой жизни.
Продолжение следует
