Дожили евреи до «хорошей» жизни! Если они не похожи на поляков или литовцев, то они просто никто! Все на них могут свысока смотреть, словно они недоразвитые выродки, глупые и необразованные
Этель МАДЖЕЙК
Главы из книги "Дневник Златы Рожанской". Продолжение
Снег поскрипывает, лошадка пофыркивает, изредка слышится перезвон каких-то птиц. Кажется, что мы выбрались на прогулку, а не в гетто, в неизвестность.
Сначала ехали лесом, потом бесконечными полями, объезжая деревушки, постоянно озираясь и поглядывая – боялись попасться кому-нибудь на глаза. Наш возница знал эти места и успокаивал нас.
К вечеру мы добрались до Быстрицы. В гетто мы вошли со стороны реки Вилии, там, в заборе, была дыра – наш проводник всё разузнал накануне.
— Лучше не попасться никому на глаза,- сказал он.
Что представляло собой Быстрицкое гетто? Часть улицы, с одной стороны отгороженная дощатым забором с воротами, с другой — речкой. Мне даже понравилось: деревянные дома выстроились в один ряд, большая синагога, много людей, детишки катаются на санках. Из труб поднимается дым – совсем мирная картина.
Нас обступили люди:
— Кто вы? Откуда? У нас уже есть беженцы из Вильно, Белостока, даже из Варшавы. Очень тесно. Дома переполнены. В каждом доме по несколько семей.
— Не волнуйтесь, — сказал мужчина в чёрной шляпе с бородкой и пейсами, видно их староста, — я найду вам угол, солома тоже найдётся.
Он зашёл во второй дом от синагоги переговорить с хозяйкой. Нам не пришлось долго ждать. Вышла миловидная женщина средних лет и пригласила нас в дом. Мы поблагодарили старосту и хозяйку. Дом был маленький: сени, две проходные комнаты и кухня. В доме жили две семьи. Муж хозяйки умер ещё до войны. У неё было трое сыновей. Старшему – 14 лет, он был кормильцем в этой семье. Вторая семья состояла из родителей и четверых детей. Боже мой, как мы поместимся? И без нас десять человек! У нас и уголка своего не будет, но выбора нет. Хозяйка сказала, что в других домах ещё теснее, что все семьи многодетные, и только в этом доме детей немного.
Нам дали подушку, старое одеяло, солома лежала в сенях – её мы могли на ночь расстилать на кухне и спать, а днём всё приходилось убирать. В доме днём оставались только дети – все взрослые должны были выходить на работу.
Нашу хозяйку звали Злата Бейла, её брат тоже до войны проживал на улице Субоч в Вильно. Он держал мясную лавку. Злата хотела хоть что-то от нас разузнать о своём брате, его семье, но мы ничего о них не знали. Да и что мы могли знать? Нас ведь как стадо погнали на смерть, и мы всё бежим и бежим от смерти и не знаем, где она нас, проклятая, догонит…
Понемногу стали привыкать к новой жизни. Взрослое население гетто работало в «совхозе». Раньше земля, скот, инвентарь принадлежали еврейской общине, но когда евреев согнали в гетто, начальником над ними поставили поляка Кежуна. Он недолюбливал евреев, но мать его была верной католичкой и порядочной женщиной. Она удерживала сына от жестокости по отношению к нам.
Я узнала это от своей мамы, так как она имела счастье служить экономкой в доме Кежуна. Мама ухаживала за его старой матерью, которая часто болела, убирала их квартиру, готовила пищу. Старая женщина полюбила мою маму и всё поговаривала:
— Ты совсем не похожа на еврейку, ты интеллигентна и ведёшь себя как прирождённая полька. Речь у тебя чистая – не картавишь. Наверное, тебя в детстве украли евреи.
Дожили евреи до «хорошей» жизни! Если они не похожи на поляков или литовцев, то они просто никто! Все на них могут свысока смотреть, словно они недоразвитые выродки, глупые и необразованные. Другие видно считают, что семитская раса находится на самой низкой ступеньке цивилизации, и что мир без них вполне мог бы и обойтись!
Мама возмущалась, слушая такие суждения, но молчала. Она многое могла бы рассказать этой старой польке о еврейской культуре и о еврейском народе, о его талантливых учёных, художниках, музыкантах и композиторах, о светлом еврейском уме и смекалке, поднявшем на высоты экономику многих стран, но молчала. Она выполняла свои обязанности и была рада, что эта работа даёт возможность не голодать и её семье.
Жители гетто жили бедно, запасы продовольствия давно закончились, но всё-таки по пятницам из всех труб поднимался дымок – топились печи, все евреи готовились встречать субботу — святой для них день. Из мёрзлой картошки пекли запеканки или варили похлёбку, чтобы как следует по древнему закону встретить шаббат. Жители городка были фанатично верующие: мужчины, бородатые с пейсами, в чёрных шапках, регулярно молились в синагоге, а по субботам молились и женщины с подростками. После синагоги все семьями садились за обеденный стол и с праздничным торжеством съедали свой скудный обед, и хвалили Господа за его ласку и добро.
Местные евреи отличались от нас, беженцев, и развитием, и внешне. До войны и среди них встречались бедные и неграмотные, но большинство в их общине были люди зажиточные. Они держали продуктовые, мануфактурные и другие лавки, была своя аптека и свой доктор-фельдшер, школа с обучением на иврите и идиш (польский и белорусский знали плохо). Был и хедер (комната), где меламед (учитель) и ребе учили детишек Торе и Талмуду. Они жили раз и навсегда установленной размеренной жизнью и были по-своему счастливы. Театры и кино не посещали, спать ложились рано, и Бог посылал им много детишек, поэтому семьи их были большие.
Более зажиточные евреи иногда навещали своих родственников, живших в районных городах, и позволяли определять в городские гимназии своих детей. Этот городок с его обитателями, их образом жизни напоминал мне рассказы Шалом Алейхема, где писатель точно, с характерным для него юмором и сочувствием описывал жизнь евреев из небольших городков дореволюционной России.
* * *
По вечерам в «нашем» доме собирались все подростки из гетто, становилось тесно, но весело. Никто не говорил о плохом. Вспоминали хорошее время, рассказывали забавные истории, шутили. Днём, пока снег покрывал склоны берега, катались на санках, скатываясь вниз к реке на замёрзшую гладь реки. Так уж устроен человек – быстро привыкает ко всему и старается быть счастливым.
Единственное, что огорчало нас, то есть, маму, папу и меня – это незнание о судьбе Чесеньки, моей младшей сестрёнки. Мама упросила Кежуна, когда тот по делам отправился в Вильно, зайти к Мане Урбанович и узнать о судьбе Чеси. Вернувшись, он сообщил, что муж Мани о девочке ничего не знает, и что сама Маня пропала: вышла из дома и не вернулась. Он в замешательстве, не знает, что и думать – дома осталась маленькая дочь, и он очень волнуется.
Он ничего не знал, не знал, что Маня ещё в сентябре 1941 года увезла Чесеньку в деревню к своим родственникам, не знал, что она помогла и маме с папой спрятаться, когда те сбежали из гетто.
После такой весточки наши переживания усилились, думали, что стряслась беда, что Чесеньки уже нет среди живых, и папа зажигал свечи в синагоге и молился за упокой её души. У меня до боли сжималось сердце от мысли, что у меня уже нет сестрички, а папа и мама как-то сразу постарели, их лица осунулись.
Однажды в дверь постучали. Боже мой! Какая радость – на пороге стоят Маня с Чесенькой. Чеся подросла – беленькая, румяная, с длинными светлыми косами стоит на пороге! Сбежались люди, смотрят, поздравляют. Мы, просто окаменели, от радости свело ноги, пропал голос – потом слёзы, объятья, смех… Мама удивляется:
— Откуда Манечка, знала, что мы находимся здесь?
Эта простая добрая женщина привела её наугад, она услыхала от соседки, что моя мама приезжала к той и забрала мебель и другие вещи, что до войны на сохранение оставила у неё. Мама той женщине намекнула, что дальнейший их путь Быстрицы, значит, и нас там нужно искать. Всю ночь не спали. Маня на ночь осталась в гетто и подробно рассказала про все приключения. Вот они.
Ещё осенью 1941 года она привела Чесеньку к своим родственникам в деревню Гердюны около Девятишек, рассказала придуманную легенду, что эта девочка её незаконная дочь, которая до войны находилась в интернате, и о которой ничего не знает её муж. Что сейчас, когда интернат ликвидировали, ей некуда её девать, и просила родню приютить девочку на время и ничего не говорить её мужу.
Там Чесенька прожила полгода до тех пор, пока случайно в тот дом не забрёл бывший бабушкин дворник Владек, зашёл обменять вещи на продукты, увидел и узнал Чесю. Он принёс вещи из родительского дома, среди вещей были старинные настенные часы, что передавались из поколения в поколение. Она его тоже узнала, до смерти испугалась, залезла на печку и затаилась. Она услышала весь разговор:
— Ты что, не боишься жидовку прятать? Хочешь, чтобы вас всех расстреляли? Дурак ты или много золота получил?
Хозяин стащил с печи перепуганную девочку и велел сказать правду. Что ей оставалось, бедной, делать – она рассказала правду. Мужик разозлился, сорвал с неё хорошие вещи, закутал в тряпьё, посадил в сани и повёз в Девятишки в гетто, но по дороге, не доезжая до Девятишек, моей сестричке пришла хорошая мысль. Она заплакала:
— Не везите меня, пан, в гетто. Там может и дадут вам соль и сахар за меня, а может, и не дадут, а изобьют, за то, что прятали еврейку. Лучше отвезите меня в Вильно, я знаю, где мои родители, они вам хорошо за меня заплатят, дадут много золота.
Мужик остановил лошадь, подумал и повернул подводу обратно в свою деревню. На другой день с утра хорошо её накормил, вернул её вещи, тепло укутал, взял с собой еду и повёз Чесю в Вильно.
Остановил подводу на развилке дорог возле креста с распятием Христа. Так ему велела Чесенька. Сказала, чтобы ждал её здесь и что вернётся, когда стемнеет. Но, конечно, не вернулась.
Мужик, прождав всю ночь, приехал утром к Мане, ворвался к ней и с криком, шумом стал обыскивать её квартиру в поисках Чеси. Не найдя девочки, выбил все окна в квартире Мани, несмотря на то, что была зима, мороз, и в доме маленькие дети. Пришлось окна заколотить, чем придётся, пока не удастся их застеклить… Мужик уехал ни с чем. Так маленькая девятилетняя девочка, движимая чувством самосохранения, не растерявшись, обхитрила взрослого опытного мужика! Разве это не чудо?
Эту историю мы услышали от Мани. Она больше ничем не могла нам помочь, должна была вернуться домой к своим малолетним дочерям. Утром, после долгих слёз, горячих объятий и поцелуев, она ушла, эта простая и в тоже время отважная женщина – человек с большой буквы!
Наша семья вновь вся вместе. Как хорошо! В тесноте, впроголодь, по ночам, как скотина спим на соломе, но дышим и живём, а раз живём – значит, хорошо!
* * *
Незаметно прошла зима. Солнышко с каждым днём всё дольше задерживается на небе и всё сильнее согревает землю. Мне нравится подставить лицо солнышку, закрыть глаза и думать, что всё плохое позади, что вновь на Земле мир.
Вот и снег растаял, проснулась река и мчит, как корабли, большие льдины. Они несутся, сталкиваются, ломаются и крушат всё на своём пути. Птицы не замолкают и по ночам, да и вся природа пробудилась от зимней спячки. Ещё и травка не проклюнулась, а подснежники зацвели – как хорошо!
Люди бродят по улице гетто, надеются, что, как река прогнала лёд, прогонят и фашистов, что опять наступят спокойные дни. «Человек надеется, а Бог смеётся!»,- как прав был тот, кто придумал эту поговорку. Хоть и живём, отгороженные от всего мира, но иногда и к нам просачиваются разные слухи. И эти слухи очень тревожные. Узнали, что в Пабраде и Неменчине ликвидировали гетто, а всех людей из них куда-то погнали.
Мои родители верят в эти слухи и не на шутку волнуются – что делать, куда идти? Мама поделилась нашей тревогой с Кежунами. Кежун подтвердил слухи. Он сказал, что повсюду ликвидируют гетто, а евреев расстреливают и старых, и малых, что скоро доберутся и до Быстрицы.
Он сказал, что хочет нам, евреям, помочь, но пока не знает как. По крайней мере, постарается помочь нашей семье, так как мы не местные, нас в деревнях, что поблизости, никто не знает, да и на типичных евреев мало похожи. Сказал, что постарается устроить нас, но придётся нам разделиться, что каждого из нас попытается пристроить в разные места и к разным людям – всю семью вместе пристроить просто нет возможности. У Кежунова было много родственников и знакомых, но ни к каждому ведь можно было обратиться с подобной просьбой.
Кежунова настолько привыкла к нам, особенно к маме, что переживала, как за родных, даже плакала и просила сына не медлить.
Через день после того разговора, в обед пришла мама и сказала, что сегодня вечером Кежун увезёт Чесю в дальнюю деревню, но об этом никто не должен знать, и строго предупредила нас не проболтаться, особенно меня. Мама всё ещё думает, что я маленькая, что не понимаю, но я промолчала. Мне было грустно – снова разлука, и кто знает, увидимся ли мы ещё. Папа обнял Чесю, поцеловал и заплакал, я тоже плакала. Но мама велела нам успокоиться, сказала, что радоваться должны тому, что нашлось место для Чесеньки. Даст Бог, ей там будет хорошо, останется жива, надо радоваться, а не нюни распускать! Её деловой тон успокоил нас. Она права – тысячи евреев были бы счастливы, имея шанс спастись. Мама незаметно для соседей по дому увела мою сестрёнку.
Мы, может, и спасёмся, а как же остальные!? Жаль всех. Я привыкла к жителям гетто, они стали для меня близкими людьми, и разве могло быть иначе? Мы делили горе и переживания, я нашла здесь друзей. Страшно даже подумать, что их может не стать, что все они обречены на смерть. Это невозможно представить! Эти кудрявые, черноглазые детишки будут лежать мёртвые, и старики не умрут своей смертью, и молодёжь такая красивая и чистая в помыслах, не познав любви, исчезнет навсегда, а быть может с ними и я, и папа с мамой — все! Почему? Перед кем мы провинились? Неужели смерть нас догонит здесь, в Быстрице?
А на дворе весна в полном разгаре: течёт Вилия, зеленеют деревья, подростки и детишки ловят рыбу, женщины стирают бельё на берегу реки – мирная картина. Вроде всё спокойно, но на душе тревога: так не хочется умирать! Я ничего не успела сделать в этой жизни. Да, было счастливое детство, школа… вспомнила моих гимназических подруг, любимых учителей, родных, что остались в вильнюсском гетто. Где они, живы ли они?
Скоро пасха. Люди переживают, что нет мацы,- какая пасха для евреев без мацы? Какие всё-таки они глупые и тупые – какая маца? Неужели они не понимают, что не в этом беда?!
Прошло три дня, как увезли Чесеньку. Сегодня настал мой черёд: я покидаю гетто, маму и папу, покидаю всех – мне очень тоскливо, сжимается сердце – что будет с родителями – мне всех жалко! Жалко покидать даже этот тесный дом, хозяев, что приютили нас, моих новых знакомых и друзей… Смотрю на реку, прислушиваюсь, как плещутся маленькие волны – Боже! Всё это стало таким родным. Мне не хочется покидать Быстрицу, но вслух я ничего не говорю, молчу, очень грустно. Я не могу даже ни с кем попрощаться – мама не разрешила! Но всё же по секрету, чтобы никто не узнал, я попрощалась с одним пареньком, по имени Сендор. Он был очень красив. Я знала, что он влюблён в меня. Мне было приятно и смешно, что такой парень, намного старше меня, почти взрослый мужчина, нашёл время влюбиться в такую ещё глупую девчонку, как я. Мне нравилось, что за мной ухаживают, но моё сердце молчало, оно ещё не знало, что такое любовь. Но покинуть гетто и ничего ему не сказать, я не могла. Я понимала, как ему будет больно.
Дождалась, когда мужчины вернулись с работы, увидела его, отозвала в сторону, и сказала, что вынуждена покинуть гетто. Глаза его стали влажными, но он улыбнулся и сказал, что рад моей возможности спастись. Сказал, что тоже уйдёт из гетто в лес к партизанам и что, если останется в живых, после войны найдёт меня. Смешно, где он будет меня искать и зачем?
Он был единственным человеком, не считая родителей, с кем я попрощалась. Когда мама собирала меня в дорогу, я не думала, что мы расстаёмся навсегда. Я думала, что нам придётся временно пожить отдельно. Мне не хотелось оставлять родителей, я не хотела остаться в живых одна, хотела разделить нашу общую судьбу, но за меня решали родители. Они не думали о себе – думали о своих детях: обо мне и моей сестре. Я понимала, как тяжело было им отпустить меня и Чесю в неизвестность, но любовь к нам была сильнее всех других чувств. Нас они любили больше своей жизни. При прощании мне думалось: всё обойдётся, когда-нибудь снова все будем месте, вернёмся в свой дом, будем спать в своей постели, заниматься мирными делами и больше никогда не надо будет прятаться!
Поздним вечером я покинула гетто. Кежун везёт меня по неизвестной дороге, к незнакомым людям, к неведомой судьбе. Едем, я молчу, и Кежун молчит. Не знаю, о чём он думает, …да и не важно. Лошадка пофыркивает, бодро бежит по песчаной дороге. Кругом тишина, красивый летний вечер. Два года, два долгих, трудных года войны уже пройдены – сколько ещё испытаний впереди? Всего два года, а, кажется — целая вечность прошла с тех пор, как покинули свой дом. Каждый день мог стать последним, но хочется верить, что всё это дурной сон — вот проснусь — рядом бабушка, мама, папа, сестрёнка и все мои родные, живые, радостные.
Еду, а мысли мои всё о том же, об этой ужасной войне. Кому она нужна? Горят города и деревни, гибнут тысячи, сотни тысяч невинных людей. На фронтах гибнут солдаты, вчерашние мальчишки… Почему? Зачем? Кому от этого выгода? Кому это надо? На войне всем плохо, но хуже всего нам, евреям. Фашисты пытаются полностью истребить, очистить шар земной от евреев своими руками и руками прислужников. Возникает вопрос: кому мешают евреи, почему такая ненависть к нам? Разве я хуже моей подруги Ляльки? Она не скитается, спокойно живёт у себя дома…
Тысячу раз задаю себе один и тот же вопрос и не нахожу ответа. Мой папа – добрейший человек, мама была дружна со всеми соседями: и с русскими переселенцами, которые бежали в 17 году от советской власти, и с поляками. Дома никогда не говорили про национализм, мне никогда не запрещали играть и дружить с детьми другой национальности, я никогда дома не слышала, что евреи лучше или хуже других, да и не задумывалась по этому поводу.
Из рассказов дедушки, бабушки, а иногда и родителей знала про погромы и издевательства над евреями в царское время, но эти погромы были одиночными, пьяными проделками в разных местечках и не носили массовый характер. Сейчас же хотят уничтожить всех нас.
Если бы у нас была своя Родина, своя Земля, своё Государство – была бы защита, мы были бы единым народом, нас вынуждены были бы уважать и считаться с нами. Мы собрались бы на своей Земле со всех уголочков Земного шара, и больше не скитались бы по всему свету. Потому что наш народ, куда бы ни забросила его судьба на протяжении столетий, всегда старался жить в дружбе с местным населением, но всегда оставался лишним, был народом второго сорта, изгоем, несмотря на огромный вклад в культуру и процветание стран, в которых вынужден был жить.
Две тысячи лет скитается мой народ по всему миру, пережил времена инквизиции, гонения и унижения, переживёт и нацизм. Ни печи Освенцима, ни Понары, ни тысячи лагерей смерти не смогут истребить мой народ! Нацисты никогда не победят, потому что на земле существует не только зло, но и добро. На земле, рядом живут такие люди как Кежун, как Маня Урбанович и десятки других замечательных людей со светлой душой, готовых рисковать, спасая обречённых на смерть.
Занятая такими мыслями, я не заметила, как день склонился к вечеру, неглубокие сумерки окутали землю, и незаметно наступила светлая летняя ночь, похожая на пасмурный осенний день. Где-то за полночь мы подъехали к какому-то хутору. Дверь открылась, и нас впустили новые мои хозяева.
Продолжение следует
