Он был героем, этот еврейский мальчик, погибший на фронтах Первой мировой войны
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
В тот день в семье мозырских евреев Гутманов царил полнейший ужас. Мало того, что шла война и никто не мог предсказать, когда немцы дойдут до этого белорусского города и как отнесутся к местным евреям, так еще и Йоселе пропал еще со вчерашнего полудня. Сруль Гутман послал жену к соседям — может кто видел сына, а сам отправился в полицейский участок.
В полиции царила неразбериха — молодежь, обуреваемая патриотическими чувствами, рвалась на фронт, солидный начальник как мог отговаривал парней, а приказывать не смел: а ну как обвинят в симпатиях к врагу?
Именно к нему и обратился Сруль:
— Вчера на обед не пришел… Ночью его не было… У родственников спрашивали — никто ничего не знает…
— Мне бы ваши проблемы, — отмахнулся начальник. — Сами ищите — не до того.
Тут к Срулю подошел кто-то из рядовых полицейских:
— А сколько лет вашему сорванцу?
— Скоро тринадцать будет.
— Совсем уже большой! Может в армию записался? Сейчас, слышал, с двенадцати лет добровольцев берут.
— Да что он, сумасшедший что ли? — возмутился отец "потеряшки". — Что ему в этой армии делать? Учиться ему надо, по дому помогать…
Тем не менее Сруль отправился на мобилизационный пункт. Толпа, окружавшая записывающих добровольцев писарей, состояла из разновозрастных мозырчан всевозможных национальностей — были тут и русские, и белорусы, и татары, и евреи. Какой-то старик размахивал саблей и кричал, что он в русско-турецкую войну не посрамил российское оружие, так и сейчас пойдет впереди всех на врага. Участники относительно недавней русско-японской войны проходили к писарским столикам без очереди — к ним относились с особым уважением. А больше всех шумели мальчишки — ровесники Йоселе и чуть постарше его.
— Дядя Срулик, вы что, тоже добровольцем собрались? — мужчина услышал знакомый голос. Обернулся — соседский парнишка, шестнадцатилетний Мордко, стоял в очереди к одному из столиков.
— Не дай Бог, что мне на войне делать? Семью кормить надо, да и годы не те…
— А, значит Йоську проводить пришли?
— Как проводить? Куда проводить?
— В армию. Он же еще вчера одним из первых записался, уже в казарме ночевал, а утром шинель получил. Вечером отправят в Минск на стрелковые курсы, а там вскоре и на фронт.
У Сруля перехватило дыхание: как же это так? И родителям ничего не сказал, и о братьях-сестрах не подумал…
— А где эти казармы? — спросил у Мордко.
— Да тут недалеко, возле реки. Неужели он вам ничего не сказал? Вот я отцовское благословение получил, а мама — ну, мама же, она плакала…
Сруль не дослушал паренька — он уже быстрым шагом шел к казармам. И не доходя до них шагов сто, увидел своего сына. Тот, одетый в огромную, явно не по росту, шинель, сидел среди парней постарше и деловито присасывался к папиросе, которую новобранцы передавали по кругу. Терпкий махорочный дух ощущался даже на расстоянии.
— Йоселе, что ты здесь делаешь? — закричал отец. — Немедленно домой! И брось эту гадость!
— Папа, ты чего? Теперь мне приказывать может только мой командир. Потому что я уже солдат его императорского величества.
— Ремнем бы тебя… Солдат…
К Срулю подошел молодой человек в офицерской форме:
— Кто вам разрешил здесь находиться? Немедленно покиньте территорию!
— Да сын мой записался в армию, а у самого молоко на губах не обсохло. Даже тринадцати ему еще нет…
— А, сын… Можете подойти и попрощаться. Но не волнуйтесь, война надолго не затянется, через несколько месяцев вернется ваш сын домой. Эй, как там тебя, — офицер обратился к Йоселе. — Подойди к отцу, попрощайся.
Нехотя Гутман-младший подошел к Срулю. Отец крепко обнял сына, повторяя:
— Что же ты так? Как же ты так? Мама умрет без тебя… И бар-мицва скоро, мы денег уже насобирали…
— Ничего, батя, вернусь, отметим бар-мицву. А матери не говори до вечера, а то прибежит сюда, слезы и крики будут, со стыда сгорю. Я уже не маленький, не волнуйся.
Опустив голову, возвращался Сруль домой. По дороге утешал себя: ну, такого малыша в бой точно не пустят, будет офицерам сапоги чистить или солдатам кашу подавать, жизненную школу пройдет. А вернется — и в самом деле отпразднуем.
Жене все сказал, как есть, только приврал, что поезд на Минск уже ушел. Ну и про сапоги да кашу успокоительно упомянул.
Но не утешилась мать, не поверила в счастливую судьбу:
— Не увидим мы с тобой, Срулик, нашего Йоселе, больше никогда не увидим… Как не увидели брата моего отца, забритого в кантонисты…
Увы, материнское сердце не обмануло. Недолго оставалось жить их сыну — чуть больше года. Но за это время мальчишка из белорусского Мозыря успел и повоевать, и прославиться…
* * *
Кое-какие факты об Иосифе Гутмане нашей редакции предоставил чугуевский краевед и историк Меир Ландау.
В феврале 1915 года 13-летний доброволец Иосиф Гутман был награжден серебряной медалью за героизм. В одном из боев он был ранен — а потому на фотографии, опубликованной в журнале «Новый восход» (№ 8 за 27 февраля 1915 г.) мы видим его позирующим на костылях.
Как же сложилась судьба Гутмана дальше?
Ландау удалось установить это.
Единственный солдат-доброволец, подходящий по возрасту и имени-фамилии, награждённый серебряной медалью "За усердие", это 13-летний стрелок 9-го Кавказского стрелкового полка Иосиф Израилевич (Срульевич) Гутман, уроженец г. Мозир (Мозырь) Мозирского уезда Минской губернии. Как выяснилось, он умер от ран 16 августа 1916 года (запись № 58 списка воинских чинов 9-го Кавказского стрелкового полка, убитых, пропавших без вести и взятых в плен неприятелем, а также раненых и контуженных). В этом списке из 67 человек только трое не были православными — мусульмане Хайрулла Валетов и Абдул Габидулин (скорее всего татары), да один иудей — Иосиф Гутман.
Маленький герой той большой и совершенно чужой войны.
Йоселе, так и не отметивший бар-мицву.
Так пусть же эта наша публикация будет чем-то вроде запоздавшей бар-мицвы еврейского паренька, сложившего голову 104 года назад.
* * *
Дожили ли родители Иосифа до Второй мировой войны? Спаслись ли его близкие? Были ли уничтожены нацистами и их приспешниками?
Осенью 1941 года последовал приказ о немедленном переселении еврейского населения Мозыря в гетто. В течение одного дня мозырских евреев согнали на улицу Ромашов ров. Активное участие в выдворении евреев из их собственных домов принимали жандармерия, местная полиция и словацкие солдаты.
Вот показания одного из полицаев, А.Титова:
«Они ходили по еврейским и цыганским квартирам, выгоняя оттуда жителей на улицу, разрешая брать с собой узелки с продуктами, всё остальное их имущество оставалось на месте в их квартирах. Выселение в гетто сопровождалось следующим: по улице Слуцкой, где я жил, ехало четыре подводы, окруженные словаками, на которых везли стариков лет по 70 из числа евреев, остававшихся ещё в домах, то есть самостоятельно не могли передвигаться. Сопровождая их, помощник словацкого коменданта так избивал плеткой лежавших на подводе стариков и старух, что у меня аж дрожь по телу прошла».
Не исключено, что на подводах могли оказаться и престарелые Гутманы.
Всего в Мозыре погибли от 3500 до 4000 евреев. Были среди них и Гутманы — из тех евреев, что не пожелали сдаться на милость беспощадных нацистов.
31 августа 1941 года несколько еврейских семей (всего 21 человек) собрались в доме № 19 на улице Пушкина и облили строение керосином. Они бросили жребий, который выпал на девятнадцатилетнюю Сошу Гофштен. Девушка взяла факел и подожгла дом, а затем сгорела вместе с другими.
В огне погибло около 40 человек, ушедших непокорёнными, и среди них:
Гофштейн Эля (1900 г.р.), Гофштейн Фейга (1905 г.р.), Гофштейн Соша (1922 г.р.), Гофштейн Эер (1913 г.р.), Гофштейн Хая (1915 г.р.), Гофштейн Шлема Эерович (1935 г. р.), Гофштейн Роза (1917 г.р.), Гофман Эля (1870 г.р.), Гофман Малка (1910 г.р.), Гутман (1885 г.р.), Гутман Нисель (1860 г.р.), Домнич (1895 г.р.), Домнич (1896 г.р.), Зарецкая Броха (1887 г.р.), Зарецкий Берка (1897 г.р.), Каган Исроэл (1901 г.р.), Равинович Мовша (1905 г.р.), Рагинская Соня (1908 г.р.), Сандамирская Гнейша (1890 г.р.), Шехтман Фаня (1908 г.р.), Ицхак Фарбер.
Быть может, архивариусы и генеалоги помогут нам восстановить семейные связи и выяснить судьбу родственников Иосифа Гутмана.
Пока же нам остается помянуть и юного Йоселе, и мучеников, погибших во время "окончательного решения еврейского вопроса".
