Победы германского оружия в начале Отечественной войны ковались не только в немецком генштабе и на заводах Круппа, но и в подвалах московской Лубянки
Борис ДИВИНСКИЙ
Эта история началась в далеком 1932 году, когда японские войска вторглись на территорию Манчжурии и создали там марионеточное государство «Маньчжоу-Го» во главе с последним императором Цинской династии Пу-И. Так как император был не более чем декоративной фигурой, всеми делами в этом, якобы независимом государстве, заправляли японцы. Маньчжурия стала превращаться в плацдарм для нападения на Советский Союз. В бешенном темпе строились дороги, аэродромы, укрепрайоны и другие военные объекты. Через шесть лет все было готово. Не откладывая дела в долгий ящик, японский Генеральный штаб разработал директиву с весьма недвусмысленным названием: «Основные принципы плана по руководству войной против Советского Союза». Задачей первого этапа был захват Приморья и Северного Сахалина. Затем – «быстрое разрушение Транссибирской железной дороги в районе озера Байкал с тем, чтобы перерезать главную транспортную артерию, связывающую Европейскую часть СССР с Сибирью». С чисто азиатским коварством японцы начали готовить мировое общественное мнение, раструбив во всех газетах, что земли в районе озера Хасан всегда принадлежали Манчжурии, а высоты Безымянная и Заозерная – чуть ли не святыни манчжурского народа.
15 июля 1938 года японский посол в СССР предъявил требование: снять с этих высот погранпосты, а через пять дней – вывести всех пограничников из района озера Хасан, так как и высоты, и озеро принадлежат независимому государству «Манчжоу-Го». В наркомате иностранных дел СССР подняли Хунчунский протокол, подписанный с Россией еще в 1886 году, где было четко сказано, что эти земли принадлежат России. Но японцы не обратили на это никакого внимания. Более того, они подтянули к границе три пехотных дивизии, механизированную бригаду и кавалерийский полк. К устью реки Тюмень-Ула подошел японский крейсер, а за ним еще 14 миноносцев и 15 военных катеров.
29 июля 1938 года японцы ринулись на Безымянную высоту, их было более 200 человек, а защищал высоту наряд из 11 пограничников. И хотя бой был неравный, к тому же почти половина пограничников погибла, оставшиеся в живых не отошли и дождались подмоги. Враг был отброшен, но ненадолго. Перегруппировав свои силы, японцы бросились на Заозерную. На этой высоте было всего 30 пограничников и взвод саперов, а штурмовали ее два японских полка. Силы были неравны, и 31 июля, через два дня, обе высоты отошли к японцам. Плохо подготовленные попытки отбить их успеха не принесли. И тогда из состава Дальневосточного фронта в район озера Хасан был брошен 39-й стрелковый корпус, усиленный танками, артиллерией и самолетами. В море вышли боевые корабли и подводные лодки. Командовал этими силами комкор Григорий Штерн. Действиями авиации руководил комбриг Павел Рычагов. Самураи запросили мира, и 11 августа военные действия были прекращены. Москва ликовала… Шесть с половиной тысяч участников боев были награждены орденами и медалями, 26 бойцов и командиров были удостоены звания Героя Советского Союза.
Не были забыты и Штерн с Рычаговым. Им были вручены ордена Боевого Красного Знамени, а в приказе наркома обороны Ворошилова от 4.09.1938 года отмечено, что «японцы были полностью разбиты благодаря умелому руководству товарищей Штерна и Рычагова». Штерну было присвоено звание генерал-полковника и его назначили командующим ПВО страны. Рычагову – звание генерал-лейтенанта и должность начальника ВВС Красной Армии. Оба были избраны депутатами Верховного Совета СССР, оба стали Героями Советского Союза, и оба… расстреляны в октябре 1941 года, когда немцы стояли на ближних подступах к Москве, а советское правительство переехало из Москвы в Куйбышев (бывшую Самару).
Приговором Военной коллегии Верховного Суда СССР (председатель Ульрих) оба героя были лишены всех званий и должностей, как «заговорщики, террористы, шпионы и враги народа». Папка с уголовным делом Штерна имела гриф «Хранить вечно. Дело без разрешения НКГБ СССР на просмотр не выдавать, на запросы – не высылать». А дело Рычагова было запрещено выдавать без разрешения следственной части по особо важным делам НКГБ СССР.
Дело №2626 по обвинению Штерна Григория Михайловича было начато 16.06.1941 года. Арестован Штерн 7 июня, тогда как постановление на арест подписано лишь 9 июня. На этом противозаконном постановлении есть визы: заместителя наркома госбезопасности Меркулова, прокурора Бочкова и, совершенно неожиданно, маршала Семена Буденного. Главный конник страны согласие на арест дал 10 июня, причем свою размашистую подпись сделал почему-то зелеными чернилами. Из этого документа следует, что Штерн подозревается в «троцкистской и заговорческой деятельности». Изобличал его известнейший в те годы журналист Михаил Кольцов, который был арестован в 1939 году, а расстрелян в 1940 году, как немецкий шпион. Полученным под пытками показаниям Кольцова следователи дали ход. В том же духе высказались и бывшие начальники Разведуправления РККА, тоже раннее расстрелянные Урицкий и Берзин, назвавшие Штерна членом заговорческой группы (по так называемому делу «Заговор маршалов» 1937 года). Еще дальше пошел военный атташе во Франции Венцов, который заявил, что неистовым троцкистом Штерн стал еще в 1931 году, когда с группой красных командиров был командирован в Германию для прохождения военной учебы. При обыске у Штерна были изъяты: два ордена Ленина, два – Боевого Красного Знамени, орден Красной Звезды, «Золотая звезда» Героя Советского Союза за №154, все секретные документы о боевых действиях арестанта в Испании, Финляндии, на Халхин-Голе и Хасане, письма к Сталину и Ворошилову о необоснованных обвинениях на него.
Из уголовного дела и анкеты следует, что Григорий Михайлович Штерн родился в 1900 году в городе Смела Киевской губернии. Отец – врач, мать – домохозяйка, национальность – еврей, женат, двое детей. Член ВКП (б) с 1919 года. Окончил общевойсковую военную Академию им. Фрунзе. На первом же допросе Штерн заявил, что никогда вражеской работы не проводил, врагом советской власти никогда не был. Такая решительная позиция следователю очень не понравилась – от него руководство НКВД требовало только признательных показаний. Ведь Генеральный прокурор СССР Андрей Вышинский неизменно повторял, что «личное признание арестованного – это царица доказательств». Следователь отдал Штерна «в работу». А что такое «работа» подробно рассказал спустя много лет бывший нарком внутренних дел СССР Лаврентий Берия после его ареста 26 июня 1953 года и начала против него уголовного процесса в декабре 1953 года. Очень интересным и точным был ответ Сталин президенту США Рузвельту на Ялтинской конференции. На вопрос, кто этот господин, который сидит напротив вашего посла, Андрея Громыко, Сталин ответил: «Так это наш Гиммлер, это Берия».
21 июня 1941 года за несколько часов до нападения Германии на Советский Союз Штерну предъявили новые обвинения в том, что он «является участником антисоветской заговорческой организации, проводил подрывную работу по ослаблению военной мощи Советского Союза, также занимался шпионской работой в пользу иностранных разведывательных органов». Штерн все отрицал. И тогда его снова отдали в «работу» заплечных дел мастерам. 27 июня начальник следственной части НКВД майор Владзимирский и старший лейтенант Зименков организовали очную ставку Героя Советского Союза Григория Штерна с дважды Героем Советского Союза Яковом Смушкевичем. Яков Владимирович блестяще проявил себя в Испании, потом командовал авиагруппой на Халкин-Голе, был начальником, а затем – генеральным инспектором ВВС Красной Армии. Его знала и любила вся советская страна, но он тоже оказался на Лубянке. Ему бы — воздушную армию, а Штерну – стрелковый корпус, и в дело, на фронт, ведь немцы наступали, не встречая сопротивления. Но вместо этого их держат во внутренней тюрьме и без конца таскают на ночные допросы, не давая ни минуты покоя. А теперь – очная ставка. У Смушкевича первым делом спросили: «В чем вы признаете себя виновным? «Работа» с арестованными, наконец, стала давать нужные результаты. «В том, что я являлся участником заговора в Красной Армии, направленного против советской власти и был германским шпионом – это правда». «А Штерн? Он являлся участником этого заговора»? «Конечно, являлся. Я же с ним находился в непосредственной связи». «Правду говорит Смушкевич»? – спросили у Штерна. «Да, — подтвердил Штерн. Я действительно являлся участником военного заговора». «Были ли вы, Смушкевич, связаны со Штерном по шпионской работе»? «Да, Штерн, как и я, являлся немецким агентом. Об этом я знаю еще и от Мерецкова (арестованный маршал Советского Союза), да и от самого Штерна. Об этом он мне лично говорил еще в Испании, когда в январе 1937 года мы оказались в Мадриде».
«Будете ли вы, Штерн, после очной ставки, продолжать отрицать свою шпионскую связь со Смушкевичем»?
«Конечно, нет, Смушкевич говорит правду».
Очная ставка показала, что так называемая «работа» (а это жесточайшие пытки, бесконечные удары по пяткам ручной резиновой плеткой с вплетенными металлическими проводами) не прошла даром. Несгибаемый Штерн был сломлен и обречен. А ведь признавать себя немецким шпионом в то время, когда нацистская Германия ведет войну с Советским Союзом, значит подписать себе смертный приговор. Из него тянули конкретные имена, и он перечислили всех своих сослуживцев. Он даже описал тайные встречи с немецкими агентами, присланными через фронт самим фельдмаршалом Кейтелем… В конце каждого протокола Штерн ставил свою подпись и делал приписку «Протокол допроса записан с моих слов правильно и мною прочитан». И вдруг на одном из протоколов появилась сделанная трясущейся рукой приписка: «Все вышеуказанное я действительно показывал на допросе, но все это не соответствует действительности и мною надумано, так как я никогда не был ни врагом народа, ни шпионом, ни заговорщиком. Штерн». Его снова передали в «работу». Но бериевские костоломы явно перестарались. Вызванные тюремные врачи облили Штерна холодной водой и признали, что он вменяем и знает, что пишет. 17 октября 1941 года доблестные советские чекисты приговорили Штерна к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение 28 октября. Еще одним талантливым советским военачальником стало меньше.
Таким образом, победы германского оружия в начале Отечественной войны ковались не только в немецком генштабе и на заводах Круппа, но и в подвалах московской Лубянки.
Теперь о судьбе Павла Рычагова. Уроженец деревни Лихоборы Московской области, он окончил военную школу летчиков, командовал эскадрильей, затем бригадой. Отличился в Испании, блестяще проявил себя на Хасане и Халхин-Голе, был удостоен звания Героя Советского Союза, избран депутатом Верховного Совета СССР, а когда ему не было и тридцати, стал начальником Военно-воздушных сил страны. Первое время простоватость и прямота молодого генерала нравилась Сталину. Он с интересом наблюдал, как Рычагов, не взирая на чины и должности, спорит с маршалами и секретарями ЦК, отстаивая интересы военных летчиков. Но однажды, когда на заседании ЦК рассматривались причины участившихся аварий и падений самолетов, Сталин свалил вину на низкую квалификацию летчиков, на что обращает мало внимания командующий ВВС. Рычагов взвился и произнес, обращаясь к залу: «Ну и летайте сами на этих гробах (имея в виду качество сделанных на авиазаводах самолетов по принципу «тяп-ляп»). Сталин стряхнул трубку и бросил: «Мы еще об этом подумаем».
22 июня 1941 года на советских аэродромах, находившихся вблизи западных границ страны, была уничтожена большая часть военной авиации. А командующего ВВС 24 июня, через два дня после начала войны, вдруг отправили в очередной отпуск… В тот же день генерал Рычагов был арестован прямо в поезде, направлявшемся к Черному морю. В его уголовном деле №2930 значится, что его арест и обыск проведены 27 июня (то есть задним числом). В постановлении на арест говорится, что «Рычагов является участником антисоветской заговорческой организации и проводил враждебную работу, направленную на ослабление мощи Красной Армии». И это о Герое страны! Формальным поводом для ареста Рычагова послужили показания, выбитые под пытками у другого известного советского военного летчика Якова Смушкевича. Помогли следователям и показания, также выбитые под пытками арестованного ранее наркома оборонной промышленности СССР Бориса Львовича Ванникова. Но эти показания вскоре были полностью дезавуированы Генеральной Прокуратурой СССР. Он был освобожден и полностью реабилитирован в 1941 году. До самой смерти в 1962 году трижды Герой Соцтруда Ванников находился на посту первого заместителя министра среднего машиностроения СССР, руководил производством атомного оружия.
Если на первом допросе обвинение в антисоветской деятельности и измене родине Рычагов отрицал, то после проведенной с ним «работы», через три дня, он заявил: «Я решил рассказать следствию все о своих преступлениях, я являлся участником антисоветской заговорческой организации, по заданию которой проводил вредительскую деятельность в ВВС, принимал самолеты с большими нарушениями, а иногда с явными дефектами». Но следствие на этом не успокоилось, предъявив ему новые обвинения. Но даже после второй очной ставки с Яковом Смушкевичем, к которой обоих длительно «готовили», агентом иностранной разведки Рычагов себя не признал. Последний допрос Павла Рычагова состоялся 25 октября 1941 года. Он был коротким, но тот успел следователю сказать: «Все мои предыдущие показания – неправда. Все, что обо мне говорили другие, тоже неправда. Я не шпион и не заговорщик». Но это уже никакой роли не сыграло… Приговор Военной коллегии гласит: «Следствие полагает: Павел Васильевич Рычагов подлежит расстрелу. 17 октября 1941 год». Приговор был приведен в исполнение 28 октября 1941 года. Итак, то что не смогли сделать франкисты в Испании, японцы у Хасана и Халхин-гола, финны под Ленинградом, успешно проделали со Штерном и Рычаговым советские чекисты.
Осенью 1953 года, когда начало раскручиваться дело Берии, на допросы вызывали не только его сообщников, но и многочисленных свидетелей. Вот что сообщил бывший следователь Болховитин, проходивший в качестве свидетеля: «В июне – июле 1941 года по поручению Влодзимирского, я вел дело генерал-лейтенанта Рычагова. На допросах, которые я вел, виновным себя во вражеской деятельности он не признал, говорил лишь об отдельных непартийных поступках. В июле мною была проведена очная ставка с генералом Смушкевичем. В порядке «подготовки» Рычагова заместитель начальника первого отдела НКВД СССР Никитин зверски его избил. Я помню, как Рычагов сказал: «Теперь я уже не летчик, так как Никитин перебил мне барабанную перепонку уха». Смушкевича, судя по его виду, тоже неоднократно тяжело избивали. В результате всякого рода недостоверных показаний, полученных в результате пыток и избиений, а также самооговора, Рычагов был без суда расстрелян». Болховитину вторил и другой свидетель, тоже бывший следователь, Семенов: «В 1941 году, когда Влодзимирский занимал кабинет № 742, а я находился в его приемной, я был свидетелем неоднократных избиений Владзимирским арестованных: Мерецкова, Лактионова, Рычагова и других. Избиения носили зверский характер. Арестованные плакали, стонали и по нескольку раз теряли сознание. В избиении Штерна участвовали еще и Меркулов с Кобуловым. Арестованный Штерн был так избит, что его несколько раз отливали водой». Припертый к стене этими показаниями, раскололся и Владзимирский: «В моем кабинете действительно применялись меры физического воздействия к Мерецкову, Рычагову, Локтионову и Штерну. Я помню, как сильно избивали Рычагова, но он не признавал своей вины, предъявляемой следователями».
10 июля 1956 года Н.С.Хрущев принял делегацию Итальянской компартии. Хрущев так объяснил постановку вопроса на ХХ съезде КПСС «О культе личности Сталина». «В тюрьмах находилось около двух миллионов человек. Эта цифра – после победы над Гитлером: все наши бывшие военнопленные, а также некоторые малые народы были высланы в Среднюю Азию и Казахстан. Сотни тысяч членов партии сидели в тюрьмах более 10-15 лет в условиях, худших, чем уголовники. При начавшихся проверках ни одно дело не оказалось состоятельным. 70% делегатов ХVII съезда ВКП (б) и большинство членов ЦК, избранных на этом съезде, расстреляны. А ведь это – старые подпольщики, участники Гражданской войны, активно боровшиеся против троцкистов и бухаринцев.
В 1988 году в Москве, в издательстве Агентства печати «Новости», в серии «Время – события – люди» вышла книга Константина Симонова «Глазами человека моего поколения». Это была его последняя работа. Подарила мне эту книгу двоюродная сестра моего отца, Софья Протоклитова, работавшая в этом издательстве. Я нашел там доклад автора «Уроки истории и долг писателя», сделанный в 1965 году, через 20 лет после Победы. Вот несколько выдержек из этого доклада. «Говоря о состоявшемся в июне 1937 года сфальцифицированном процессе, на котором по ложному обвинению в измене Родине и шпионаже в пользу фашистской Германии была осуждена и расстреляна группа высших командиров Красной Армии: Тухачевский, Якир, Уборевич, Корк, Эйдеман и другие», Симонов подчеркивал, что этот чудовищный процесс был началом событий, носивших потом лавинообразный характер: погибли не они одни. Вслед за ними и в связи с их гибелью, погибли сотни и тысячи других людей, составлявших цвет нашей армии. И не просто погибли, а в сознании большинства советских людей они ушли из жизни с клеймом предательства. Надо помнить, каких неимоверных трудов стоило армии приходить в себя после этих страшных ударов. И в 1940-м и в1941-м продолжались подозрения и обвинения. Кроме Рычагова, Смушкевича и Штерна к началу войны оказались арестованными и бывший начальник Генерального штаба и нарком вооружения, впоследствии, к счастью, освобожденные. Целиком на совести Сталина то, что Гитлеру удалось застать нас врасплох. Тому имеются многочисленные доказательства».
Ведя рассказ об успешно проведенной операции у озера Хасан, закончившейся в августе 1938 года, нельзя не вспомнить и о маршале Советского Союза Василии Константиновиче Блюхере. Газеты тех лет пестрели описанием победных сражений и именами героев. Но имя командующего фронтом Блюхера не упоминали ни разу. Маршала вызвали в Москву. Ему было о чем задуматься… Сталин молчал, когда на Военном совете Блюхера критиковали за медлительность в отражении интервентов и за большие потери. После заседания Ворошилов по старой дружбе успокаивал маршала и предложил ему для отдыха свою дачу в Сочи. Блюхер вызвал телеграммой жену с детьми. Дача наркома обороны находилась в местечке Бочаров ручей за сочинским парком «Ривьера». Там же неподалеку построили большой двухэтажный дом на четыре квартиры для отдыха маршалов. В ту пору дом пустовал, окна были закрашены мелом. По старой привычке Блюхер читает на отдыхе газеты. «Враги народа, гамарниковско-берлинские шпионы прилагали все усилия к тому, чтобы разрушить железный костяк Красной Армии» (это в «Правде» от 13 октября). С середины октября начали публиковать Указы о награждении героев боев на озере Хасан. Но имя командующего фронтом было уже под запретом. Иначе как объяснить это упорное замалчивание?
За ним пришли утром 22 октября. Маршал еще спал, накануне легли поздно, играли в домино. К тому же на море был шторм с сильным ветром, поэтому семья от прогулки отказалась. Три агента НКВД быстрым, уверенным шагом прошли в спальню, обыскали одежду, забрали пистолет. Жена в этот час кормила восьмимесячного сына. Заметив посторонних, она направилась к спальне. Но дверной проем уже закрыл охранник Лемешко. Его приставили к Блюхеру в Сочи для личной безопасности. Маршал принял его, как своего человека: вместе с ним семья обедала, вместе ходили на прогулки к морю, в парк. Блюхер звал его «товарищ Лемешко». Спал тот отдельно, на втором этаже. Теперь же Лемешко стоял в дверях, скрестив на груди руки, всем видом давая понять жене Блюхера, что ей там делать нечего. Василия Константиновича, его брата и жену сразу повезли на вокзал, каждого в отдельной машине с агентами НКВД. Блюхера посадили в его служебный вагон. По прибытии в Москву маршала под охраной отправили в Лефортово, жену – на Лубянку, во внутреннюю тюрьму №2. Блюхер прекрасно знал, что ждет его и семью. Еще летом 1937-го понял, когда казнили полководцев, его соратников по Гражданской войне. И когда в конце июня 1938 года в Хабаровск прибыли посланцы Сталина Мехлис и Фриновский, которые в доме маршала вели себя более чем уверенно, Василий Константинович сказал жене: «Это прибыли акулы, которые меня хотят сожрать». А сожрали Блюхера совсем другие акулы, уже самые крупные. 16 дней провел он на «лефортовской дыбе». Пытали его вчетвером под личным надзором Берии. Однажды ему выбили глаз. Маршалу Блюхеру, герою Гражданской войны, удостоенному многих боевых орденов, полководцу, недавно разбившему японских агрессоров у озера Хасан, бериевские следователи инкриминировали «шпионаж в пользу Японии, подготовку отторжения Дальнего Востока под крыло той же Японии». А все закончится тем, что Берия, во время одного из допросов застрелил Блюхера в своем кабинете.
А как поступили с семьей маршала? Ответ – в оперативном приказе наркома НКВД Ежова от 15 августа 1937 года № 486. Жену маршала после заключения в одиночной камере в Лефортовской тюрьме переправили в Бутырскую, а затем по этапу – в Карагандинский спецлагерь. Особое совещание оценило ее вину в 8 лет заключения. После ареста Блюхера его детей – пятилетнюю Воиру и маленького Василия – отправили в разные детдома. Племянницу Нину, дочь сестры – туда же. Старшего сына от первого брака Всеволода продержали два с половиной года в политизоляторе в Нальчике. Вдову Блюхера после отбытия лагерного срока еще долго подвергали преследованиям. Лишь в 1957 году она приехала в Москву. В КПК ее принял партследователь Крылов. Он готовил документы для посмертной реабилитации Блюхера. Оказывается, маршала даже не успели исключить из партии, так спешили. Жену также вначале приговорили к высшей мере. Крылов вызывал людей, видевших маршала перед концом. У Блюхера состоялась очная ставка с комкором Хаханьяном и командармом Федько. Он настойчиво просил своих друзей – соратников дать против него показания. Он хотел избавить от мучений и их и себя.
«А как он тогда выглядел»? – спросила вдова.
«Блюхер выглядел так, что стал похожим на человека, по которому несколько раз проехал гусеничный трактор! Следователи его пытали зверски. Однажды он произнес: «Что же вы со мной делаете»?
Ставя Берию на ключевой пост своей системы, Сталин тщательно обдумал сей ответственный шаг. Его предшественники Дзержинский, Менжинский, Ягода, Ежов — все они в сущности были любителями. А теперь на Лубянку пришел настоящий профессионал. Началась переналадка всего механизма кровавых репрессий, так чтобы содрогнулась вся страна – от одесских лиманов до камчатских сопок.
