Аттестация

Какая уж тут романтика, если знаешь, что над тобой, евреем, навис этот проклятый «пятый пункт»…

Михаил НОРДШТЕЙН

Отрывок из новой повести "Время «Ч»"

 

Вызов в особый отдел командир батареи Левашов поначалу воспринял с любопытством: с чего бы это?

На вид особисту лет тридцать пять, но уже солидная лысина. Угольчатые бакенбарды тёмными лезвиями нацелены на кончики губ, щёточка подбритых усов. Сладко тянет одеколоном. А взгляд не то что хмурый, а какой-то тусклый, словно всё живое в нём давно уже вытравила неустанная особистская бдительность.

Ну, красавчик ты наш, — усмехнулся про себя комбат, — что скажешь?

Но говорить хозяин кабинета не спешил. Изучающе осмотрев вошедшего, буркнул:

— Минуточку…

На столе — стопка папок — личные дела офицеров. Одна из них отложена. Уткнулся в неё.

«Минуточка» затянулась. На Левашова, переминавшегося с ноги на ногу, стало накатывать раздражение. Чего он тянет? И тут его осенило: да это же у них приём такой: пусть служивый, «простой смертный», помается в тревожном ожидании, прочувствует свою беззащитность и, наоборот, властность того, кто его вызвал.

Хозяин кабинета наконец оторвал взгляд от папки.

— Я тут просмотрел личное дело вашего старшего офицера батареи, старшего лейтенанта Генкина Леонида Менделевича, для чего есть серьёзный повод… А вы написали на него хвалебную аттестацию с выдвижением на должность командира батареи.

— Всё правильно, товарищ майор. Генкин хорошо стреляет, хороший методист, в батарее пользуется авторитетом. Перспективный офицер.

— Перспективный говорите? А истинное его нутро так и не разглядели.

— Не понял, товарищ майор. Какое нутро? Я — не ренгенолог.

— Вы прежде всего советский командир и должны видеть и понимать, в какую сторону тянет вашего подчинённого. Нами установлено: Генкин периодически встречается с несколькими гражданскими молодыми людьми еврейской национальности. А те учат иврит.

— Ну и что? — пожал плечами Левашов. — Язык есть язык. Что в нём плохого?

— Как «что»? — возмущённо стукнул по столу особист. — Это же язык сионизма. Зачем они его учат? Просто так? Не-ет, капитан, не просто так. Для того, чтобы при малейшей возможности переметнутся в Израиль.

— Но при чём тут Генкин? Он что, тоже учит иврит и тоже хочет, как вы сказали, «переметнуться»?

— Не исключаю. И ещё один интересный факт: его двоюродный брат живёт в Израиле и служит там в военной авиации. Генкин в анкете этот факт скрыл.

Вот так, — снова пристукнул по столу. — Мы что, кадры для Израиля будем готовить? — Задержал на Левашове победительный взгляд. Развернув к нему личное дело Генкина, ткнул пальцем в звёздочку на обложке. — Здесь бы надо припечатать не пятиконечную, а шестиконечную звезду, чтобы сразу было видно, с кем имеем дело. Генкину с его сионистским душком не место в Советской армии. И вам настоятельно советую: аттестацию на него, пока она ещё не дошла до старших начальников, переделать. В каком ключе, думаю, мне вас учить не надо: должны соображать. А дальше уже не ваша забота.

Слушая этот поучающий монолог, Левашов уже решил: спорить с особистом не будет. Бессмысленно. А вот как быть с аттестацией на Генкина, — тут никаких колебаний. Его подпись — его совесть.

Особист, встал из-за стола.

— О нашем разговоре никому ни слова. — Приложил палец к губам. — Вы поняли меня?

— Так точно, понял, товарищ майор.

В общении с амбициозными начальниками Левашов иногда напускал на себя вид этакого бездумного служаки-простачка. Так сказать, защитный камуфляж. Но каждый такой разговор анализировал. Как в известном фильме: «Информация к размышлению».

Выходит, с увольнением Генкина из армии вопрос в основном уже решён. Двоюродный брат — в израильской военной авиации… Такого у нас не потерпят. И тут вряд ли чем поможешь. Тут и командир полка и даже комдив уже не властны. Похоже, что особист взял «под колпак» и его, Левашова, за «потворство» столь сомнительному кадру, а это несомненно отразится на карьере. Так как ему себя вести в дальнейшем?

Поддакивать? Нет уж, ваше особистское благородие, такого не будет.

И всё-таки, не теряя достоинства, серьёзного повода для «оргвыводов» не давать. Вот и вся тут его тактика. А Генкину о разговоре с особистом скажет. Расписку о «неразглашении не давал.

К нему в общежитие зашёл вечером. Застал обнажённым до пояса. На полу комнатушки — самодельные брусья для отжимания и стойки на руках. Залюбовался атлетической фигурой подчинённого. Уже знал: кандидат в мастера спорта по гимнастике. На стене — скрипка: ещё одно увлечение.

— Извините, товарищ капитан, что встретил вас в неуставном виде. Небольшая разминка.

— Вид у тебя молодецкий. Такой бы каждому офицеру — была бы сплошная гвардия.

— Ну вы уж скажете… — засмущался Генкин. — Просто стараюсь по возможности держать себя в форме… Товарищ капитан, может, чайку или чего покрепче? Мы с ребятами-холостяками иногда прикладываемся. Так что нераспечатанная ёмкость есть.

— Не надо, Лёня, покрепче. И с чаем не суетись. Я ведь к тебе ненадолго: дома ждут хоздела. Давай-ка лучше пройдёмся по свежему воздуху. Хочу передать тебе кое-какую информацию. И кстати… Вне службы называй меня как старшего по годам Илья Алексеевич. Договорились?

Прогуливались по военному городку. К удивлению Левашова, «информацию» Генкин воспринял довольно спокойно.

— Меня уже вызывал особист. Интересовался моими родственниками, изучаю ли иврит. Я говорил, как есть. Да, двоюродный брат живёт в Израиле. А иврит не изучаю. Зачем мне здесь иврит? Понимаю: этот допрос особист затеял неспроста.

— Тебя хотят турнуть из армии.

— Догадываюсь. Так сказать, без всякой пристрелки, сразу на поражение. А зачем пристрелка? У них по отношению к моей персоне — полная подготовка исходных данных (Усмехнулся). Кагебешная. Только ведь что считать для меня поражением? Скажу вам откровенно: после вызова к особисту к военной службе охладел. Уже служу не по вдохновению, а просто по чувству долга: стараюсь свою работу делать честно. А как получается, вам, моему командиру, виднее.

— Хорошо получается, Лёня. Об этом, как ты знаешь, написал в аттестации.

— Спасибо, товарищ капитан…

— Илья Алексеевич,— поправил Левашов. — Мы же договорились.

— Простите, Илья Алексеевич… Это я по инерции. Вы для меня — не только командир, а прежде всего человек, которому я абсолютно верю.

— И тебе спасибо. Взаимное доверие дорогого стоит.

Помолчали. Левашов задержал взгляд на огромном плакате «Приказ начальника — закон для подчинённого». Рисунок: солдат лихо вскинул руку к виску.

Бессменный воинский ритуал. Всё в нём: армейское единоначалие, дисциплина и, конечно же, честь. «Честь имею!» Хорошо сказано.

Словно откликнувшись на его мысли, Генкин вяло махнул ладонью.

— На плакате красиво. А меня это уже не колышет. Романтика военной службы дала усушку. Какая уж тут романтика, если знаешь, что над тобой, евреем, навис этот проклятый «пятый пункт». Несколько карьерных ступенек мне он ещё оставил. Ну мог бы с вашей лёгкой руки стать комбатом, через сколько-то лет доползти до должности начальника штаба дивизиона и, как исключительное везение, стать командиром дивизиона. А дальше всё, шлагбаум закрывается. Знай своё место, еврей! — Генкина словно прорвало. — Дело даже не в должностях. В униженности. Мне дают понять: ты как еврей — человек второго сорта…

Об антисемитизме «сверху» Левашов пока ещё смутно, но догадывался. Когда служил в Забайкалье, в их полку оказалось свыше десятка офицеров-евреев. С чего бы такая концентрация? Потом из разговоров с некоторыми из них дошло: да потому что в Группы войск за рубеж евреев не пускают. А за Урал — скатерью дорога! И в должностях-званиях эти ребята не преуспели: всё больше старшие лейтенанты, один капитан и один майор. А ведь среди них — это он точно знал — были очень толковые офицеры. Вот тебе и «пролетарский интернационализм», «нерушимая дружба народов».

Тронул Генкина за руку.

— Лёня, я всё понимаю. Так какое твоё решение в связи со всем этим?

— Какое? Буду служить, пока не выгонят. А там на завод пойду. Может, ещё какие планы появятся.

— Ты — крепкий парень. Знаю: не пропадёшь.

На следующий день Левашова вызвал командир дивизиона Мягков.

— Ты написал на Генкина такую аттестацию, что хоть к ордену его представляй. (Взял со стола листок с записью от руки). «Честен. В сложной ситуации надёжен»… Смотри-ка, какой он у тебя безупречный! Но уже есть сведения, что некоторые свои анкетные данные он скрыл и вообще пропитан сионистским душком. Так почему аттестацию не переписал, как тебе было указано?

— Не вижу оснований, товарищ подполковник. Написал правду. А что касается, как вы говорите, «сионистского душка», то не пора ли эту риторику выбросить за борт? В стране — перестройка. В газетах пишут о новом политическом мышлении…

Мягков оборвал его:

— Слушай ты, мыслитель! Перестройка перестройкой, но антисоветчина, куда входит и сионизм, была и остаётся враждебной идеологией. Видно, и на тебя она уже оказала влияние. Иначе бы не защищал так старательно этого Генкина. Агитировать тебя за советскую власть не буду. Но определённые выводы насчёт твоей упёртости сделать придётся. А что касается аттестации… Я её не утверждаю. Без этого никакой силы она уже не имеет.

Вскоре из Москвы пришёл приказ на Генкина с туманной формулировкой: «уволить из Вооружённых Сил в связи с нецелесообразностью дальнейшего использования».

Генкин устроил «отходняк». С людьми ладить умел, и комендантша общежития предоставила для этого просторное фойе, снабдила посудой и даже помогла накрыть три сдвинутых вместе стола. Гостей — десятка два. То и дело — напутственные тосты.

Леонид вынул из чехла скрипку. Приложив её к плечу, на мгновение замер, словно вопрошал у притаившихся в ней звуков; «как вы там? Готовы к работе?» Нежно провёл смычком по струнам. И приоткрылись невидимые створки этого волшебного вместилища, где звуки, как молекулы, объединившись в единое, стали музыкой. Она полилась сначала медленно, тонкой, прозрачной струйкой к своему вожделенному: душам слушателей. И в ответ благодарным импульсом: есть контакт! Именно такое ощущение было у Левашова в первые же секунды услышанной доселе незнакомой ему мелодии. Резкий взмах смычка, ещё такой же, ещё и створки — настежь. Теперь уже не струйка, а неудержимый поток, сметающий всё мелкое, суетное, клокочущий бурной радостью.

— Еврейский танец «Хава Нагила», — негромко пояснил лейтенант Данилов, сосед Генкина по общежитию. — Лёня её мне на дне рождения играл. Классная вещь!

А смычок мчался по струнам в каком-то бесшабашном порыве, когда уже не только скрипка, а, казалось, уже и стены и всё окружающее исторгают этот жизнеутверждающий вихрь.

И Левашов не выдержал: пустился в пляс, выкаблучивая такое, что подобные способности до этого в себе не обнаруживал. В душе восторженно бурлило: как-кая потрясающая музыка! Ну, евреи, ну, народ! Уже только за одну эту «Хаву Нагилу» их надо уважать. И чего на них так злобятся антисемиты? Завидуют? Извечная людская накипь.

Внезапно подумалось: а что, если кто-нибудь «стукнет» особисту: капитан Левашов на «отходняке» у Генкина плясал под сионистскую музыку?

Ну, «стукнет»… Плевать! На то и дано человеку достоинство, чтобы оставаться человеком.

Мысли, как в пляске, прыгают, сшибаются, к чему-то зовут… Вспомнил: завтра с Олей идут в театр. Надо прихватить полевой бинокль — получше рассмотреть артистов.

Получше рассмотреть… А какие они в жизни, артисты? Тут бинокль уже не годится. Дать истинную характеристику человеку могут только поступки. Нет, не ошибся, когда писал аттестацию на Лёню.

Однажды зимой на учениях Генкину стало плохо. Это Левашов понял, когда с НП говорил с ним по телефону. Надсадный кашель, голос слабый, хриплый.

— Что с тобой?

— Наверно, немного простыл.

— Говоришь, «немного»? Что-то не похоже. Ну вот что… Позвоню в санчасть. За тобой пришлют машину, и срочно — в госпиталь!

— Не могу я, товарищ капитан. Вы же знаете: на огневой позиции я сейчас единственный офицер: Данилов в отпуске. На кого я оставлю четыре орудия? На своего замкомвзвода? С прибором управления огнём ему не справиться. Ничего, перетерплю.

Как ни настаивал Левашов на отправлении в госпиталь, Генкин был непреклонен.

Надёжный, — отметил тогда про себя комбат. Это качество особенно ценил в людях. Надёжный, — значит, глубоко порядочный. Такой в трудную минуту не дрогнет.

Да, не будет теперь у него такого старшего офицера батареи. Умелого, культурного, надёжного. Но несмотря на грусть расставания, на душе было светло. Эти качества Лёни, куда бы не занесла его судьба, останутся с ним и непременно сработают в общении уже с другими людьми. Как энергия, которая никуда бесследно не исчезает.

https://www.isrageo.com/2016/10/24/vesna1741/