Как сто лет назад известный еврейский банкир схлестнулся с набирающими силу немецкими юдофобами
Некоторое время назад в ежедневных газетах появились подробные сообщения о судебном процессе, на котором гамбургский банкир Макс Варбург противостоял известному антисемитскому памфлетисту и издателю журнала Hammer Теодору Фричу. На страницах издания он обвинял Варбурга в том, что тот, будучи евреем и действуя в интересах “еврейских мировых финансовых кругов”, предал интересы Германии еще во время войны (имеется в виду Первая мировая – ред.).
Варбург счел эти нападки оскорблением своей чести и обратился в суд. Вряд ли это дело имеет сколько-нибудь существенное значение для еврейской общественности. Ведь если бы мы вздумали разбирать болезненные и фантастические обвинения, которые Hammer годами выдвигает против евреев и иудаизма – и публикацию которых, по-видимому, считает делом всей своей жизни Фрич (человек, вероятно, искренне верящий в свои слова, но явно неуравновешенный), – то нам поистине не хватило бы места на страницах нашей газеты, а читатели, смеем надеяться, очень скоро выразили бы протест, утомленные подобным чтивом. Мы имеем дело с одним из тех проявлений антисемитизма, полемизировать с которыми бессмысленно, поскольку речь идет о болезненном явлении.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Сионизм научил нас понимать сущность антисемитизма, и мы знаем, что исцеление возможно лишь при устранении причины болезни. Она же кроется в ненадлежащем положении евреев, превращающем нас в глазах окружающих в некий “еврейский призрак”, которому приписывают всевозможные таинственные силы и демоническое коварство. Лишь путем внешней и, прежде всего, внутренней нормализации нашего положения можно добиться исчезновения этого странного феномена патологической ненависти к евреям. Попытки “доказать”, что Фрич не прав, вряд ли принесут нам реальную пользу.
Макс Варбург – человек, который не только всеми силами служил своему отечеству (что вполне естественно), но и долгое время тщательно избегал участия в публичной еврейской деятельности. То, что он оказался втянут в эту кампанию, а затем и в судебный процесс, представляет собой его личную трагедию, имеющую определенное сходство с трагикомедией вокруг судебного процесса Эберта в Магдебурге.
У нас не было бы причин высказываться по этому поводу – тем более что судебное разбирательство еще не завершилось во всех инстанциях, – если бы в последние дни это дело не вызвало полемику в еврейской прессе. Мюнхенское издание Judische Echo в статье под заголовком “Душевные терзания Макса Варбурга” выступило с критикой заявления, сделанного Варбургом в суде. Согласно газетным сообщениям, оно звучало так:
“Если мне когда-либо приходилось сталкиваться с конфликтом интересов между моей немецкой и еврейской принадлежностью, я всегда отдавал предпочтение интересам Германии”. В весьма корректных выражениях Judische Echo указывает на то, что конфликт между немецким и еврейским началами существует лишь в воображении антисемитов и что весьма странно, когда Варбург в своей защите принимает эту антитезу.
Гамбургская газета Israelitisches Familienblatt возражает статье Judische Echo, пытаясь – вполне понятно с учетом местных обстоятельств, но все же неубедительно, – защитить речь Варбурга.
Мы не намерены вмешиваться в этот спор. Однако раз уж речь зашла об этом выступлении, нам кажется необходимым сделать замечание с иной точки зрения. Как бы неловко ни воспринимался этот процесс евреями, обладающими чувством собственного достоинства, он весьма симптоматичен. Макс Варбург – человек высокой личной культуры, образованности и безупречной чести. Но и он, как и всё его поколение, – продукт духовного развития, ставшего роковым для немецких евреев. В эпоху эмансипации возникла теория, согласно которой еврей, чтобы стать полноправным гражданином, должен был отказаться от своей еврейской самобытности. “Религия” допускалась в духе господствовавшей тогда веротерпимости, но в остальном еврей ничем не должен был отличаться от окружающих. Была создана фикция полной тождественности, которой суждено было вскоре рухнуть. И хотя остальному миру стало ясно, что тысячелетнюю народную самобытность нельзя просто так “отбросить”, в сознании евреев сохранялась связь между эмансипацией и отказом от еврейства. Они опасались, что признание своей еврейской сущности поставит под угрозу завоеванное гражданское равноправие. Это породило ту внутреннюю скованность, из-за которой любые публичные разговоры о евреях и иудаизме воспринимались как неловкие и даже оскорбительные.
Со стороны неевреев это приводило ко всё большему падению уважения к евреям. Еврей мог подняться на любые ступени социальной лестницы в бюргерском обществе, но внутренне он не освобождался от гнета, который порождает в душе последовательное вытеснение еврейства.
Господин Варбург также хвалился тем, что выступал против предоставления права убежища в Германии преследуемым восточноевропейским евреям, поскольку это якобы противоречило интересам Германии. Здесь страх перед обвинениями в том, что им движут еврейские мотивы, перерастает в патологию. Ведь в Германии было немало христиан, которые – из гуманных побуждений, а также благодаря разумному пониманию тонкостей политической жизни – выступали за предоставление убежища восточноевропейским евреям. Если кто-то из евреев выступал против, то истинную причину, вероятно, следует искать в нежелании вновь поднимать “еврейский вопрос” в связи с иммиграцией восточноевропейских евреев, а также в стремлении продемонстрировать свой патриотизм более убедительно, заявляя о понимании немецких интересов – даже ценой интересов еврейства. Максу Варбургу такая позиция не помогла; ирония судьбы заключается в том, что именно ему пришлось оправдываться от обвинений в том, что он ставил еврейские интересы превыше всего. Однако возникает неизбежный вопрос: если еврей не изменяет своей национальной принадлежности, если он отстаивает еврейские интересы, если, к примеру, считает восточноевропейских евреев своими братьями и нанимает на работу множество евреев, – должен ли такой человек, по мнению Варбурга и его единомышленников, стать в Германии изгоем, лишенным всякой защиты? Ведь именно такой вывод напрашивается по аналогии из защитной речи Макса Варбурга. Нам известно, что многие несионисты также сочли позицию Варбурга постыдной. Мы верим в здоровый инстинкт рядового еврея, в котором в таких случаях берет верх верное чувство.
Эпоха идеологии эмансипации миновала. В современном народном государстве евреи – такие, какие они есть, – разумеется, являются полноправными гражданами. Евреи представляют собой группу, обладающую особыми чертами, и имеют право отстаивать свои интересы, которые никоим образом не вступают в противоречие с интересами Германии. Подобный конфликт искусственно создается лишь крайними антисемитами и, к сожалению, косвенно признается самими евреями, стремящимися к ассимиляции: по любому поводу и без повода они уверяют, что в случае конфликта поставят свою принадлежность к немецкой нации выше принадлежности к еврейству. Такой способ защиты в особом свете выставляет тех евреев, которые воспринимают иудаизм исключительно как религию. Ведь конфликт между иудаизмом и патриотизмом вполне возможен – точно так же, как конфликт между христианством и патриотизмом. Речь здесь идет не о противопоставлении двух этнических групп, живущих в одном государстве, а о сопоставлении отношений человека к религии, с одной стороны, и к государству – с другой.
Вопрос о том, как это соотношение выстраивается, обсуждался многими философами и затрагивался нами в связи с Всемирной либеральной конференцией – разумеется, не встретив понимания со стороны либералов. То, как именно каждый человек решает для себя подобный конфликт между религией и государством, зависит от его личной религиозности. Однако, если рассматривать еврейство – как это делаем мы в данном контексте – в качестве человеческой общности, скрепленной национальными узами, то столкновение упомянутого рода вряд ли возникнет (за исключением особо трагических моментов, когда конфликты обязанностей возможны в любой сфере жизни и в самых разных проявлениях).
Единственная достойная позиция, которую евреи могут сегодня занимать в немецком государстве, – это открытое и гордое признание своей принадлежности к еврейству. Ведь отречение всё равно не приносит пользы. Понимание того, что в рамках государства могут на совершенно законных основаниях сосуществовать различные группы, повсеместно растет. И там, где его еще нет, мы должны попытаться его пробудить. Анализ “гамбургского процесса” показывает нам, что внутреннее рабство – это бо́льшая беда, чем внешнее. Освобождение еврейского народа от этого внутреннего рабства – задача сионизма, поскольку другие еврейские течения, по-видимому, на это не способны.
Judische Rundschau №94, 30. 11. 1926 / "Еврейская панорама", Берлин
ОТ РЕДАКЦИИ
Макс Варбург родился в 1867 году, в семье крупного немецкого банкира Морица М. Варбурга. Его братья Пол и Феликс сделали себе карьеру в финансовой среде, а первенец семьи Аби прославился как искусствовед.
В 1889 году Макс женился на Элис Магнус (англ. Alice Magnus). У них родился сын Эрик (1900—1990) и четыре дочери.
С 1910 по 1938 год Макс Варбург осуществлял руководство над банком «М. М. Варбург & Ко».
В 1919 году Варбург был одним из членов немецкой делегации на переговорах по перемирию, и выступал против принятия Версальского договора. Известны его слова, обращённые к рейхсканцлеру:
«Несмотря на то, что мой единственный сын через четыре недели может оказаться в окопах, я настойчиво прошу вас не соглашаться на перемирие, по крайней мере сейчас».
Кроме того, Макс Варбург состоял в правлении промышленного конгломерата IG Farben, до того как был отстранен от руководства в связи с ужесточением немецкого законодательства по отношению к компаниям, членами правления которых являлись евреи.
В 1938 году Варбург уехал из Германии в Соединенные Штаты по совету Яльмара Шахта.
Макс Варбург также увлекался коллекционированием. Известно, к примеру, о покупке им в 1891 году на аукционе в Лейпциге страницы рукописи А. С. Пушкина.
В 1938 году он уехал в США, где скончался в 1946-м в возрасте 79 лет.
