Обычный пятничный день в обычной европейской семье
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Сборами на традиционный бал в самом большом в Брюсселе концертном зале имени Мехди Неммуша (ныне объявленного героем шахида, расстрелявшего неверных в Еврейском музее Брюсселя) женская часть семейства Огиньон занялась еще с утра. Началось все со скандала.
— Эта дочь паршивого пса и тупой обезьяны опять надевала мой хиджаб и поставила на него жирное пятно! — пожаловалась старшая дочь на младшую.
— Ну зачем ты своего отца псом обзываешь? — укоризненно произнесла мать, накручивая термобигуди на свои волосы цвета перепревшей соломы. С тупой обезьяной у нее, очевидно, проблем не возникло. — И где здесь пятно, Франсуаза?
— Сколько раз я тебя просила не называть меня этим мерзким именем презренных крестоносцев! — взвизгнула старшая. — Я Джейхан, Джейхан, трудно запомнить, да?
— Хорошо, Джейхан, Джейхан, Джейхан, — примирительно прошелестела мать. — Так где пятно, а?
— Вот же, вот!
Разглядывая точку на хиджабе, мать укоризненно покачала головой:
— Это же компактная пудра, доченька, Люсиль такой не пользуется…
— Не Люсиль, а Фахида! — послышался голос младшей. — Вечно эта стерва меня во всем обвиняет. Сама ночью обмазала хумусом мою новую абайю от Абу-Дольче и Аль-Габана, еле отмыла!
Абайя потеряла тот вид, который долженствует быть у нарядного платья. Мать быстренько достала несколько связок бус и протянула Фахиде:
— Прикрой самые заметные потертости, а то сегодня пятница, все магазины на Луизе закрыты.
Джейхан вырвала бусы из материнских рук и закричала:
— Нечего ей давать такое! Пусть она сначала скажет, куда подевала мой буркини!
— Да не трогала я твой буркини! — разозлилась Фахида. — Сама в Сен-Тропе пришла с пляжа и бросила куда попало.
— Нет, ты брала! А потом появились неверные и ты сняла мой буркини, оставшись в купальнике, который ни одна приличная европейская девушка не наденет. А буркини забыла на песке.
Услышав такое, мать повернула голову к Фахиде:
— Доченька, это правда? Ты общалась с крестоносцами и ради этого разделась почти догола?
— Это были не крестоносцы, а эти… как их… евреи.
— Проклятые сионисты? — вытаращила глаза Джейхан. — Ты продалась этим мерзким тварям?
— Да нет, хорошие ребята, веселые такие, — смутилась Фахида. — Я потом с ними пошла потусоваться, было очень хорошо. И вообще, надоели мне эти тряпки, хочу одеваться как мама в молодости!
Мать мечтательно закатила глаза:
— Да, у меня были такие зажигательные бикини, все мужчины Ниццы были у моих ног… И христиане, и иудеи, и мусульмане…
— Фу, мама, как ты можешь вспоминать о таком позоре? — Джейхан так топнула изящной ножкой, что на шальварах развязались шнурки и те сползли на пол.
— Вот где позор! — расхохоталась Фахида. — Представляю себе, что было, если бы это случилось с тобой на балу!
— Молчи, сионистская подстилка! — прикрикнула старшая сестра. — А то сообщу о тебе в полицию нравов и получишь сорок ударов плетью!
Дочки едва не вцепились друг другу в волосы, но тут на женской половине дома появился отец в свежевыстиранной галабие, поверх которой было надето дорогое пальто с узором, напоминающим суры из Корана. Он только что вернулся из главной мечети Брюсселя и пребывал в благодушном настроении.
— Ну как там было, Мишель? — спросила его благоверная.
— Мохаммед, — мягко поправил он жену. — Было замечательно. Имам рассказал, как разоблачать неверных, притворяющихся правоверными. Оказывается, это совсем несложно, поэтому, милая, забудь наши старые имена.
— Слушаюсь и повинуюсь.
— Еще имам рассказывал, как надо правильно бить провинившихся жён. Оказывается, по лицу бить нельзя, так как остаются следы.
— А твой дружок Антуан лицо своей жены в кровавое месиво превратил…
— Не Антуан, а Халед. Да, но за это кази велел отрезать ему ухо. Так вот, если жена не беременна, ее можно бить в живот, но рекомендуется по спине и, само собой, по заднице. Накануне пятницы жену следует наказывать — даже если за ней нет никакой вины. Как говорят неверные, профилактически. Или как говорим мы, правоверные, в назидание.
— Милый мой господин, ты собираешься меня бить?
— А как же иначе? Это же положено! Но ты не волнуйся, я заехал на Саблон и купил маленькую плеточку со стразиками, это будет совсем не больно…
— Спасибо, мой повелитель! — супруга склонила голову.
— А завтра мы поедем в Антверпен, пройдемся по синагогам…
— Ты стал евреем? — перебила отца Джейхан, при этом в ее глазах загорелись шайтанинские огоньки.
— Упаси Аллах, — смиренно ответствовал Мишель-Мохаммед. — Завтра суббота, все евреи пойдут на молитву, и их будет очень удобно приносить в жертву — ты же знаешь, у нас в Еврабии появились новые ритуалы. Правда, имам запретил брать с собой автоматы и пистолеты, сказал, что жертва должна быть зарезана ножом, зарублена саблей или забита дубинкой. Кстати, где моя бейсбольная бита?
— В сарае, мой герой, — ответила жена.
— Отлично, приготовь ее на завтра. А, еще в мечети говорили, что на столах будет отличная халяльная еда от Абу-Джубара…
— Милый, а ты помнишь, как он великолепно готовил, когда был Анатолем?
— Помню, но все это в прошлом, до создания Объединенного Халифата Еврабии, когда мы блуждали в потемках, не осознавая, что есть истинная вера…
Румяная фламандка Хафиза, вторая жена Огиньона, совсем недавно перешедшая в ислам ради удачного замужества, сообщила, что через полчаса будет подан обед. Но поскольку ожидался гость — давний друг мсье Мохаммеда — женщинам за стол путь был запрещен, и обед им будет подан на женскую половину.
Хафиза, которая только после вступления в брак осознала, как это тяжело — быть младшей женой, выполняющей всю черную работу по дому, — намекала мсье Огиньону, что его потенциала хватит еще на двух жен. Поскольку законы Бельгийского Халифата дозволяли мужчине без особого разрешения шариатского суда иметь четырех жен, Мохаммед уже стал приглядываться к кандидаткам. Он по большому секрету попросил младшую дочь пофотографировать на мобильник незамужних участниц бала, дабы выбрать подходящий вариант. Сам он, понятное дело, на женскую половину зала зайти не имел права.
… Обычный пятничный день января 2030 года.
Обычная состоятельная бельгийская семья.
Обычные разговоры.
Обычные планы на завтра. Которое, иншалла, всенепременно наступит во всей Объединенной Еврабии.
