Человеку свойственно разделять жизнь на этапы: детство, юность зрелость, старость. При этом с особым пиететом он относится к круглым датам. Как будто в цифрах, заканчивающихся нулем, таится неясный рубеж, за которым начнется лучшее завтра…
Инна СТЕССЕЛЬ
Если верить шутливым предчувствиям, следующий год — по еврейскому летоисчислению 5780-й, по григорианскому календарю 2020-й — должен быть особо удачным. К тому же это год 30-летия массовой репатриации из СНГ. Наверняка в связи с юбилеем политики будут с законной гордостью рапортовать о том, как маленькая страна за относительно короткий период приняла более миллиона человек, при этом никто ни дня не ночевал под открытым небом, не голодал, не оставался без материальной поддержки… Статистика подтвердит успешную абсорбцию количественно: столько-то "русских" заняты в науке, хайтеке, искусстве, музыке, спорте. Единственно, чего не коснутся ни политики, ни статистики, — это взаимоотношений коренного населения и русскоязычных. Уж очень тонкая материя…
…Старинную приятельницу я застала в глубоком унынии: внучка Лера прошла четыре собеседования на должность секретаря, в итоге на это место приняли коренную израильтянку.
— Мы предупреждали Леру, что она зря теряет время, — с горечью говорила приятельница. — Говорили: "Устраивайся в учреждение не с таким звучным названием, куда-нибудь попроще. В престижные "русских" не берут. А если берут, то не с улицы".
От будничности тона, каким это было произнесено, я словно переместилась в 70-е — 80-е годы прошлого века, в страну, где фраза "даже не пытайся туда поступать, у тебя пятый пункт" звучала как разумное предостережение. Я вполне допускаю, что Лере, отказали в работе не из-за происхождения, а по каким-то иным мотивам. Как того Рабиновича с дефектом речи, которого не взяли в дикторы. Однако сам факт подозрений Лериной бабушки красноречив.
Горячие темы "дискриминации олим", олицейского произвола и "стеклянного потолка" заметно потеряли остроту в последние годы. Во всяком случае, больше не слышно протестов и митингов в защиту алии. То ли проблема рассосалась, то ли "настоящих буйных мало, вот и нету вожака". А может, все проще — мы адаптировались к вспышкам неприязни со стороны соотечественников, как лондонцы к плохой погоде. Подумаешь, обозвали на улице "русской свиньей", или рассерженная дама в автобусе набросилась на другую с воплем:" Я сейчас порву тебя, русская! Прямо здесь порву! Проваливай в Россию!" При этом остальные пассажиры безразлично наблюдали за сценкой, а некоторые снимали на телефон "прикольное" видео, которое выложили в сеть.
Впрочем, некоторые репатрианты тоже особой толерантностью не отличаются.
Недавно сын моей родственницы женился на коренной израильтянке. Новоиспеченная свекровь жалуется: "Мало, что ли, наших девушек?! Так нет, привел эту… Невоспитанная, наглая, как все израильтянки. Не разговаривает — орет! Голос, будто у простуженного матроса! А бесстыжая! Ходит при мне и муже полуголая. Разве наша девочка позволила бы себе такое?!"
Сотрудница туристического бюро делится: репатрианты часто просят подобрать маршрут, непопулярный у "местных": "Израильтяне нас считают дикими, а сами, где бы ни находились — в гостиницах, на экскурсиях, — ведут себя так, что стыдно перед окружающими".
Поистине, прав был Иван Сергеевич Тургенев, заметив: "Человек способен понять, как устроена Вселенная, но понять, почему кто-то плюнул иначе, чем он, не в состоянии".
…В начале девяностых мне случилось присутствовать на встрече с защитницей прав американских индейцев Санди Лимор. Тема беседы была животрепещущей для русскоязычных репатриантов: адаптация в новой, не особо дружелюбной среде. "Отторжение чужаков — вещала госпожа Лимор, — естественная реакция любого общества. Раздражение вызывают отличия во внешности, обычаях, акценте, звучании имени, в тысяче других, иногда слабоуловимых примет. Эта защита от непривычного подтверждена многовековым опытом. В первом тысячелетии, "во времена мудрости", японская писательница Сикибу Мурасаки учила: каждый человек устроен по-своему, каждый хорош и плох по-своему, и трудно сказать, кто же действительно лучше, а потому нужно оберегать себя от посторонних влияний. А английский государственный деятель XVII века Джордж Сэвил Галифакс говорил: "Своеобразие хорошо чувствует себя дома, но за забором ему делать нечего".
Вывод из выступления защитницы прав индейцев был очевиден: не хочешь подвергать испытанию свою "особость", отгородись забором и сиди за ним тихо…
Такая позиция внесла смятение в душу еще не пуганой русскоязычной публики. Что же получается: мы либо должны закрыться в резервации, что и делают индейцы в Штатах, где у них есть даже своя полиция, либо отважно вступать в настроенный враждебно мир? В наших уникальных условиях не подходил ни первый, ни второй вариант. В ту далекую пору мы были убеждены: еще немного, еще чуть-чуть, и все устроится, черта разделения на "них" и "нас" сотрется. Ведь мы не эмигранты, мы свои на этой земле.
Прошло тридцать лет, срок огромный для недлинной человеческой жизни. Самое время спросить себя: стерлась ли черта? Ответ нетрудно отыскать, если отбросить прекраснодушие и сравнить болевые точки алии девяностых и проблемы нынешние.
Как и прежде, в воздухе висит вопрос жилья. Репатрианты либо платят баснословные деньги за съем, либо несут тяжкое бремя машкант за непомерно дорогие квартиры. Нищенскими остались пособия стариков. Что касается пресловутого "стеклянного потолка", об этом достаточно ясно высказалась мэр Хайфы Эйнат Калиш: "В рамках проекта "На местах" мы провели исследование на предмет карьерного продвижения русскоязычных граждан. Результат неутешительный. В Хайфе, где четверть населения — русскоязычные, в любой сфере деятельности они занимают подчиненное положение, ни на одной заметной должности их практически нет."
Такая же ситуация везде в Израиле. Стоит ли удивляться, что энергичные люди в активном возрасте уезжают из страны? Что по опросам каждый второй молодой репатриант признается, что подумывает об отъезде? И даже самые удачливые представители алии, кто давно не причисляет себя к "русским", оказываются отброшенными назад в силу олимовского происхождения.
Знакомый, которого я знала еще по Киеву, приехал в Израиль в середине девяностых. Человек целеустремленный, с хорошей профессией, он быстро встал на ноги, обзавелся полным набором среднестатистического благополучия — купил квартиру, каждые три года менял машину, часто ездил с женой за границу… Одним словом, чувствовал себя на коне и с легким презрением относился к тем, кто цепляется за прошлое. Как-то на мой вопрос, пойдут ли они с женой на нашумевший спектакль, привезенный Московским театром, почти с брезгливой гримасой ответил: "Мы не ходим на русских артистов". Но подошло время к пенсии, и тут конь, на котором он 24 года успешно гарцевал, стал спотыкаться. Пенсия у моего знакомого оказалась значительно ниже, чем у сослуживца-старожила, с которым они выполняли одинаковую работу. Ведь знакомый не имел и не мог иметь нужного стажа для полноценной пенсии. Кроме того, Закон об обязательных пенсионных накоплениях приняли лишь в 2008 году, и он долгое время никаких отчислений на пенсию не делал. Выплата машканты, казавшаяся ему необременительной, пока работал, превратилась в увесистый камень на шее. Раньше он особо не вникал в рост цен на продукты, а они вдруг оказались кусачими. А тут еще и сын вторично женился и привел беременную жену в родительскую квартиру. Сын зарабатывал немного, платил алименты первой семье, и когда родился ребенок, знакомому пришлось материально помогать ему. Серьезных сбережений знакомый не имел — хотя получал по репатриантским меркам очень прилично, все уходило на текущие нужды. Теперь порог бедности, который он привык считать журналистским клише, пугающе приближался. Спуск по лестнице, ведущей вверх, происходил стремительно.
Однажды он стал свидетелем эпизода в супермаркете: пожилая, не очень расторопная женщина задержалась у кассы — то не могла найти кошелек, то роняла пакеты. Когда она, наконец, расплатилась, кассирша вслед прошипела: "Как же они мне надоели, эти грязные русские". Ее товарка, сидящая у соседней кассы, откликнулась: "И не говори! Я их просто ненавижу, жалуются на бедность, а продуктов покупают целые тележки!" Мой знакомый неожиданно почувствовал родственность со старухой. "Мы для них, как были, так и остались чужаками" — подумал он и ощутил смутную связь между злобностью кассирш. убогими пособиями стариков и тяжелой необходимостью жить вместе с сыном, который никогда не сможет купить отдельное жилье. "Почему в Израиле стоимость ординарного жилья, выше , чем небольшая вилла в европейской стране?" — спрашивал он себя. В последнее время его стали посещать мысли, на которых раньше он не сосредотачивался: как сводят концы с концами репатрианты, у которых пенсии намного меньше, чем у него? Как люди существуют на пособия по старости? Как оплачивают жилье? На что покупают лекарства?
Возможно, на некоторые вопросы он получил бы ответы, случись ему присутствовать на встрече с корифеем социологии, профессором Мичиганского университета Барри Чакуэйя, который недавно побывал в Израиле с циклом лекций "Они и мы".
— Наш мир драматически не способен к взаимодействию культур, — говорил Барри Чакуэйя, — В этом таится огромная опасность, учитывая масштаб миграции. Если люди не научатся грамотно решать межобщинные и межэтнические проблемы, человечество ожидают глобальные катаклизмы.
— Но что значит "грамотно"? — спросили профессора. — В Израиле в свое время наиболее "грамотным" считали метод плавильного котла, который должен был в экстренном порядке переварить особенности отдельных групп населения и выдать на гора цельный продукт. Полстолетия котел пыхтел, но синтез так и не состоялся. Ингредиенты оказались непригодными для переплавки…
Барри Чакуэйя ответил:
— Иного и быть не могло. Этническая специфика — не металл, переплавке не подлежит. Мир должен оставаться многомерным и разноцветным, сохраняющим драгоценнейшую из дарованных людям свобод — право быть самим собой.
"Слова, слова, слова, — скептически подумала я. — Вопреки всем лозунгам и призывам, водораздел между своими и чужими существует, и никуда от этого не денешься…"
— Есть ли способ преодолеть восприятие новых граждан как второсортных? — спросили профессора. — И нужно ли преодолевать? Может, предоставить все времени? Перемелется — мука будет?
— Само собой не перемелется, — сказал Барри. — Те, кого в свое время унижали, обид не забывают. Эхо отзывается в их детях и даже внуках, создавая дополнительное напряжение в обществе. Нельзя переделать соседа по собственному образцу, но можно заставить себя уважать. Поскольку очень разным людям приходится сосуществовать рядом, есть только один известный мне способ не ущемлять друг друга. Этот способ — общинный…
По аудитории пробежала волна разочарования. Кто-то в зале фыркнул:
— Да была у нас община! И партия своя была! Потом все разбрелись по разным израильским партиям, результат один: нас не слышат! Мол, а вы друзья, как ни садитесь, все в музыканты не годитесь!
— Видимо, у вас был неудачный общинный опыт, — спокойно ответил Барри Чакуэйя. — Но это не значит, что от него нужно отказаться. В Америке в 1625 году центром иммиграции стал национальный анклав, созданный голландскими торговцами. Назывался Нью-Амстердам. Это была первая американская община. Она стала примером того, как выживать в чужеродном окружении. Сегодня в Нью-Йорке, бывшем Нью-Амстердаме, около 40 процентов населения — иммигранты. В итальянской общине итальянцев больше, чем в Риме, ирландцев больше, чем в Дублине, евреев больше, чем в Тель-Авиве. Наиболее успешные представители каждой из общин поддерживают соотечественников морально и финансово. Для них община — надежный тыл, опора. А когда за тобой сила, тебя слышат. Здесь упомянули политические партии. У партий много интересов, целей и задач. Цель общины одна: помогать своим членам сохранять собственную идентичность и достойно выстраивать мосты с окружением. Как любой живой организм, община может захиреть, — продолжал профессор, — Но, если ей задать свежий импульс, она возродится. Когда не взлетает ракета, конструктор не винит ее, не нажимает вновь и вновь на те же кнопки. Он понимает: ошибка закралась в конструкцию, нужно начинать сначала, находить нестандартные решения. К сожалению, инертность человеческого мышления часто вынуждает при очевидной бесполезности действий повторять одни и те же ошибки…
И рассказал о любопытном эксперименте, который с группой студентов провел американский психолог Скиннер. Задача состояла в том, чтобы выявить разницу между интеллектом человека и… крысы. Был построен длинный лабиринт, в центре которого для крыс положили кусочек сыра, а группу людей стимулировали 50-долларовой купюрой. В этой части эксперимента значительных различий между людьми и крысами не обнаружили — и те и другие с одинаковой скоростью находили искомое. Различия проявились во второй части опыта. Из лабиринта убрали и сыр и 50 долларов. Крысы после нескольких попыток отыскать сыр поняли, что больше в лабиринте им делать нечего, и отказались туда ходить. Люди же никак не могли остановиться. Они все бегали по лабиринту, никак не желая поверить, что халява закончилась.
Проецируя опыт с крысами на нашу реальность, трудно не признать: мы на самом деле уступаем в сообразительности этим малосимпатичным животным. Иначе, как могли бы ходить без конца по кругу, каждый раз возлагая надежды на 50 долларов, которых нет…
"Все можно изменить, если захотеть" — оптимистично сказал на прощание Барри Чукуэйя. Что ж, с этой сентенцией не поспоришь. Проблема в том, что в наших условиях захотеть должны молодые, те, кто уже врос в эту жизнь, принял ее со всеми достоинствами и недостатками, но при этом сознает: общинное объединение важно не только для бабушек и дедушек, но для них самих, для их детей. И еще для баланса в обществе. Найдутся ли такие?
[nn]
https://www.isrageo.com/2016/01/02/bigaliya/
