Из цикла «Авторы Победы: последние страницы войны»
В рамках совместного с Научно-просветительным центром «Холокост» проекта «Авторы Победы: последние страницы войны» мы продолжаем публикацию писем и дневников последних недель Великой Отечественной. Большинство из публикуемых документов было передано в Архив Центра «Холокост» из семейных архивов граждан постсоветских республик, Израиля и США. В изданных Центром пяти сборниках «Сохрани мои письма…» в 2007–2019 годах было опубликовано свыше 1500 писем и 1000 фотографий, около 30 дневников — в том числе присланных из Иерусалима, Тель-Авива, Хадеры, Реховота и Ашдода. Просим наших читателей направлять в Центр «Холокост» оригиналы и электронные копии своих семейных реликвий по адресам: [email protected] или [email protected]
Публикацию подготовили сотрудники Центра «Холокост» Илья Альтман, Светлана Тиханкина и Леонид Тёрушкин
«Я ПЛАЧУ НАД ЕГО МОГИЛОЙ ЗА ВАС И ЗА СЕБЯ»
Сводка Совинформбюро за 28 апреля в основном была посвящена битве за Берлин. Советские войска заняли площадь Адольфа Гитлера и пять станций берлинского метро. Лишь короткой строкой говорилось о боях в Чехословакии, где войска 2-го Украинского фронта вели бои восточнее и северо-восточнее Брно, освободив несколько небольших городов, среди которых указан и… чешский Киев.
Недалеко от этих мест воевал 23-летний сержант-связист Борис Владимирович Ручьёв. До войны он жил в Новосибирске. Любимец класса, талантливый поэт, прекрасно играл на гитаре — таким он запомнился одноклассникам. Отец погиб на фронте. С 1942 года Борис Ручьёв воевал на Карельском фронте, прошёл с боями четыре европейские страны. Сержант, радиотелеграфист, награждён орденом Отечественной войны II степени и медалями «За отвагу» и «За оборону Заполярья».
Убит 28.04.1945 под городом Нов-Плесна, на границе Чехословакии и Германии.
Все его 99 писем с фронта сохранила мать, Варвара Сигизмундовна. Он сообщал не только о боях, но и (что огромная редкость!) передал 7 марта 1945 года свои впечатления, мысли и чувства о самой страшной фабрике смерти — Аушвице, не указывая, правда, его названия и сообщая то число жертв, о котором слышали в это время бойцы:
«Недалеко от места, где мы стоим, расположен лагерь. Лагерь уничтожения. Ты, наверное, читала в газетах о лагере на Майданске [Майданек]. Так этот лагерь в несколько раз превосходит майданский. Шесть миллионов человек было уничтожено там. <…> Камеры, в которых людей душили газом; печи для сожжения трупов; рвы, в которые сбрасывались трупы, вернее, укладывались с немецкой аккуратностью — один ряд головами в одну сторону, другой — в другую. Рвы, доверху наполненные кровью. И во всём и везде эта дьявольская немецкая аккуратность.
Может быть, в тылу не все верят описаниям этих бесчисленных ужасов. Да и в самом деле, трудно поверить, что люди, похожие внешне на нас, могли дойти до такой нечеловеческой жестокости. Но когда видишь всё это, задаешь себе вопрос: кто они, эти существа, захотевшие истребить человечество? Люди ли это? Конечно, это не люди! Скоро настанет конец этим ужасам, будет расплата».
В последнем письме, от 17 апреля 1945 года (оно сохранилось лишь частично), Борис сообщал: «Живу, как живут на фронте. Нынче здесь, завтра там. Пересекли германскую границу, р. Одер. Теперь мы в Германии. <…> Оказывается, как ни зажимай в себе любовь к живому, она прорвётся обязательно! Ведь, чтобы победить, вовсе не требовалось окаменеть сердцем, напротив. Это у врагов сердца были каменные…»
О том, что у сына была фронтовая подруга, мать узнала из 100-го письма, в котором незнакомая ей Катя Синепольская сообщила о гибели Бориса:
«28 апреля 1945 г.
Я — боевой друг Вашего любимого сына Бори. Мы с ним в одной части. Вместе прошли весь север, часть Финляндии. Прошли на юге всю Польшу, часть проклятой Германии и Чехословакию. В боях и походах мы делили пополам и радость, и горе. Читали вместе письма с Родины. <…>
В этом месяце нам пришлось воевать на 10-15 км друг от друга. Но когда было у Бори свободное время, он приезжал ко мне велосипедом. А когда у меня было свободное время, я ездила к нему. Он как-то мне говорил, что любит молочный кисель. Я постаралась приготовить ему кисель, напекла пирожков с маком и повезла 27-го апреля. Боже мой, какой он довольный был. Он благодарил меня и вспоминал Вас. Боря говорил: „Ты напомнила мне дом, маму. Только она могла так побеспокоиться за мной“. Мы так долго с ним беседовали, и он просил написать Вам письмо.
Но это было вчера. А сегодня, 28 апреля, Ваш сын и мой незаменимый друг по фронту убит вражеским снарядом.
Боже мой, какое это неизмеримое горе. О его смерти мне сообщили только через 5 часов. Сообщили мне запиской, которую я высылаю Вам. <…>
Дорогая Мамаша, я плакала и плачу над могилой его и за Вас, и за себя. Плачу о том, что он у Вас единственный сын, о том, что Вы не видели его. Я стараюсь отдать дорогому Боричке последнюю почесть и за Вас, и за себя. Но боже мой, этим ничего не исправишь. Борички уже нету. Что ж сделаешь, война. И хорошие люди долго не живут…»
Незадолго до своей смерти Варвара Сигизмундовна Ручьева отдала фотографии и письма сына в Новосибирскую школу № 121, где создан солдатский музей «Землянка».
«ОБНАРУЖЕНО ОРУДИЕ ДЛЯ КАЗНИ УЗНИКОВ»
29 апреля 1945 года сводка Совинформбюро сообщала: «Войска 1-го Белорусского фронта, продолжая вести уличные бои в Берлине, овладели городским районом Моабит, Ангальтским вокзалом…».
В группе солдат, занявших знаменитую тюрьму Моабит, был и Пинхас Гидальевич Крель. В конце войны ему шёл 52-й год. Уроженец Бердичева успел повоевать ещё в Первую мировую, а Гражданскую прошёл в рядах знаменитого Богунского полка под командованием Щорса. В начале Великой Отечественной он не подлежал призыву. Но в 1943 году добровольцем ушёл на фронт, после того, как под Харьковом погиб его 23-летний сын Вульф, лейтенант, командир танка, и пропала без вести дочь Софья, служившая медсестрой. Парторг роты, ефрейтор П. Г. Крель служил в 977-м отдельном Померанском батальоне связи 79-го стрелкового корпуса. Был легко ранен, участвовал в освобождении Прибалтики и Польши, в штурме Берлина. Награждён орденами Красной Звезды, Отечественной войны II степени и медалями.
Именно П. Г. Крель одним из первых обнаружил в Моабитской тюрьме и затем сохранил разрозненные страницы книг — с карандашными пометками на полях, сделанными заключёнными. На некоторых из страниц — очевидно, на титульных листах — были прямоугольные или овальные штампы тюремной библиотеки. Произведения Пушкина, «Бесы» и «Братья Карамазовы» Достоевского, учебники по археологии с иллюстрациями… Датированы записи на полях почти годовым интервалом: июль 1943-го — июнь 1944 года. Они сделаны, как правило, по-русски, но есть и на немецком языке, с массой ошибок, читаются с трудом. Местами русская буква «и» чередуется с украинской «i».
Для многих узников Моабитской тюрьмы эти записи оказались предсмертными. Вот почему они указывали свои имена и домашние адреса. Делали записи на страницах тюремных книг как советские военнопленные, так и власовцы, подозреваемые нацистами в участии в подпольных антифашистских организациях
Вот одна из записей:
«Читал мл. л-нт Калганов Ив. Се. из РОА. Арестован 17.7.43 в Берлине. 9.9.43. Калганов Berlin».
Точную причину своего ареста указал другой узник:
«Перечитывал в тюрьме 3-й раз. Рыбальченко Андрей Дмитриевич, арестован 24.7.43 г. в Литве и привезён в Берлин за полит. деятельность. 20.9.43».
Вторую запись сделал бывший сталинградский журналист, а затем политрук, капитан А. Д. Рыбальченко, попавший в плен в 1942 году. Он стал одним из руководителей подпольной организации советских военнопленных, за что провёл в Моабите четыре месяца, подвергаясь жестоким пыткам. Затем он был отправлен в концлагерь Заксенхаузен. Именно здесь он познакомился с другим военнопленным — лётчиком, будущим Героем Советского Союза Михаилом Девятаевым, которому подал идею бежать на немецком самолёте. В своих воспоминаниях Михаил Девятаев не раз упоминал Андрея Рыбальченко — мужественного и стойкого патриота.
В тот день, когда Пинхас Крель читал запись в найденной тюремной книге, Александр Рыбальченко, чудом уцелевший в Заксенхаузене, шёл в колонне пленных, которых нацисты гнали к Балтийскому морю. Он будет освобожден советскими войсками в начале мая 1945-го.
Помимо книг П. Г. Крель обнаружил тетрадь, которая содержала стихи татарского поэта Мусы Джалиля (1906–1944), с указанием адреса в Казани, куда автор просил её отослать. В литературе по истории «Моабитских тетрадей» (одна из них была сохранена его товарищем по заключению, вторая переслана позднее в СССР из Бельгии) о находке Креля говорится скупо: «В 1945 году в Берлине советскими солдатами была обнаружена записка Мусы Джалиля, в которой он рассказывал о том, что вместе с товарищами приговорён к смерти как подпольщик, и просил сообщить об этом родным». Именно это П. Г. Крель и пытался сделать после войны, не зная о том, что Муса Джалиль — как якобы проживающий в Западном Берлине — был внесён на родине в список опасных государственных преступников…
Во фронтовом блокноте Креля есть следующая запись:
«29 апреля 1945 года. Моабитская тюрьма. В одном из сараев обнаружено орудие для казни узников, так был казнен знаменитый татарский писатель-антифашист Залилов (Муса Джалиль)».
«Орудие» оказалось гильотиной, которая применялась для «отрубания голов», как написал в своей записке один из заключённых. Однако Муса Джалиль и десять его товарищей были казнены в другой берлинской тюрьме — Плётцензее, 25 августа 1944 года (до этого они почти год провели в Моабите). Крель сделал в своём блокноте рисунок гильотины и записал имена, фамилии и адреса заключённых, указанные в записках.
После демобилизации П. Г. Крель жил в Москве, работал в строительном тресте. Он пытался отыскать уцелевших заключенных Моабита или их родственников. Отправлял письма в разные города, но нашёл немногих. Кто-то из адресатов сгинул в лагерях, кто-то не захотел ответить или сменил адрес. Тот же Рыбальченко до 1953 года официально числился пропавшим без вести.
Пинхас Крель умер в 1956-м — в тот самый год, когда Мусе Джалилю, чьи стойкость и мужественная смерть всё-таки нашли официальное признание, было посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Страницы «моабитских книг» хранились в семье Креля почти 60 лет. В 2006 году сын П. Г. Креля Леонид передал их вместе с отцовскими документами, фотографиями и фронтовым блокнотом в Архив Центра «Холокост». Часть из них опубликована в 2007 году в первом выпуске сборника «Сохрани мои письма…»
30 АПРЕЛЯ 1945 Г.
30 апреля советские подразделения вели ожесточенные бои в квартале от бункера фюрера и вблизи рейхстага. Адольф Гитлер и Ева Браун кончают жизнь самоубийством. Их тела выносят в сад, обливают бензином и поджигают. В середине дня бойцы 171-й и 150-й стрелковых дивизий ворвались в здание рейхстага. Преодолевая упорное сопротивление противника, очищая этаж за этажом, красноармейцы стремились к куполу, над которым в 21 час 50 минут взмыло Красное Знамя Победы.
Именно в этот день произошло долгожданное освобождение лагеря Равенсбрюк. Среди освобожденных узниц находились жена и дочь личного врага фюрера, лидера немецких коммунистов Эрнста Тельмана, о чем Сталину сообщат только 11 мая. .
В музее-мемориале «Концлагерь для женщин Равенсбрюк» можно увидеть десять портретов женщин из разных стран. Среди них — Людмила Александровна Максимова (Волошина), получившая самодельное «Свидетельство о рождении» от освободителей.
В нем записано:
«1 мая 1945 г. День освобождения наших сестер из немецкой каторги. День освобождения Людмилы Максимовой.
Воинской частью
Полевая почта 54233 "т"
Лавренов Василий Иванович
Улыбин Алексей Николаевич»
А в это время, страна Советов готовилась к переходу на мирные рельсы. 30 апреля Сталин получит от Берии ходатайство НКВД «о разрешении в Москве беспрепятственного хождения граждан в течение ночи с 30 апреля на 1 мая и с 1 мая на 2 мая»…
В Москву и другие города России были отправлены в этот день немало как радостных, «с берлинским приветом», так и грустных писем.
«МОСКВА ХОДИТ ПО УЛИЦАМ БЕРЛИНА»
Лев Городенский, письма которого можно прочитать в наших предыдущих публикациях пишет из Берлина:
«Дорогие родители! Завтра кончается командировка. Под конец ее мы решили съездить в Берлин, хотя это дело пока еще рискованное – ведь еще идут там уличные бои. Но мысль о том, что мы поедем в город, который был с 1941 г. нашей заветной целью, переборола всякий риск, ведь теперь нам не привыкать к свисту пуль, вою мин и снарядов. Перед Берлином начинается государственная германская автострада, вы, наверное, много читали про нее в газетах. Это очень широкая асфальтированная дорога. Посередине ее проходит травяная дорожка, которая разделяет автостраду на две половины: по одной едут на Берлин, а по другой – из Берлина, но эту закономерность наши войска нарушили, когда входили в Берлин. По двум половинам автострады на Берлин, двигалось огромное кол[ичест]во техники.
Мы приехали в город к обеду. Кое-где свистело, шипело, выло, но мы на это не обращали внимания. Мы просто с гордостью друг другу сказали: «Вот Москва ходит по улицам Берлина». Окраины города не особенно сильно разрушены. Центр города мало похож на город – одни развалины, под которыми лежат тысячи «завоевателей Москвы». Везде на домах висят флажки, где красные, где белые. Это значит, что в доме с красным флажком – наши, а с белым – немецкое население, которого в Берлине очень много.
Дорогие родители! Если рассказать про все, то не хватит памяти упомнить. Пришлось попробовать «трофеев»: консервы, шоколад, печенье, мармелад, вина, ликеры – целый гастроном и кондитерская всех стран. В общем, результат всего этого: главное то, что ваш сын в Берлине, — а это гордость. Я не хвалюсь, но не всякий из 41 -го будет в нем, а из тех, кто вернется, многие были.
На этом кончаю. Привет всем родным и знакомым. Целую вас всех крепко-крепко. С берлинским приветом, Лева.
Теперь мы научились воевать так, как в песне поется: «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом». Не думалось мне никогда в жизни, что я буду в Германии, а тем более в Берлине, а вот теперь думаю я скоро прислать вам письмо из Берлина….
Москвичи не пропадут! Дорогие родители! К вам должны прийти два письма с документами из п.п. № 28079 и п.п. 01933. Если вы их получите, то мне напишите обязательно их содержание. Подробно об этом не буду сейчас писать, но кратко скажу, что дело насчет наград…
На этом буду кончать. Привет всем родным и знакомым. Целую всех крепко-крепко. С фронтовым первомайским комсомольским приветом,
Лёва».
«ПО-ПОЛЬСКИ НАЗЫВАЮСЬ ХОРУНЖИМ»
Николай Васильевич Шувалов родился в 1922г. в деревне недалеко от г. Кольчугина нынешней Владимирской области. Мечтал летать на самолетах, а пришлось осваивать другую воинскую профессию. В ноябре 1944 г. лейтенант Шувалов был направлен в 1-ый танковый корпусВойска Польского на должность заместителя батареи, где находился до конца войны. О себе сообщал домой: «занимаю должность инженер-майора, хотя на плечах еще красуется одна звездочка – по-польски называюсь хорунжим».
Публикуемое письмо было отправлено матери из Германии:
«30 апреля 1945.
Мама, сейчас пришли горячие боевые дни, писать некогда. Стремимся к одному – доколотить немца, который еще сопротивляется. Находимся в центре Германии. Бьём по всем швам. Много ребят вышло из строя, но меня еще не задевает».
После демобилизации в 1946 г., награжденный многими советскими и польскими наградами, Николай Васильевич поступил учиться в Московский государственный историко-архивный институт. Работал директором Госархива Владимирской области, который в начале 80-х годов выступил инициатором всесоюзной «Операции «Фронтовое письмо».
«НО Я ПОШЛА НА СМЕРТЬ»
Галя Киптило решилась написать это письмо лишь в конце войны – в тот самый день, когда Гитлер покончил с собой. Найти нужные слова оказалось даже сложнее, чем отдать последние почести своему погибшему сверстнику. Несмотря на запрет и угрозы оккупантов, Галина похоронила бойца и сохранила найденный в гимнастерке адрес. Этим бойцом был 19 — летний пулеметчик Борис Яковлевич Петров. Он погиб в первую годовщину начала войны, 22 июня 1942 г., у дер. Двуречная в Харьковской области. Борис мечтал стать артистом цирка, был оптимистом, шутил в последнем письме: «Ваш сын Борис целует Вас 99 раз, да нету Вас».
Почти три года числился пропавшим без вести. Лишь накануне Дня Победы мать Бориса, Мария Федоровна, получила конверт с незнакомым обратным адресом:
«30 апреля 1945 г.
«Здравствуйте, незнакомая семья. Письмо пишет незнакомая девушка, самая простая советская девушка, которая взяла на себя тяжелую обязанность и я хочу выполнить эту обязанностей с гордостью <…>. Это случилось в 1942 году, в июне месяце, когда наши части временно отступали, чтобы измотать силы врага и Ваш сын погиб в этот день, 22 июня, когда ступили на нашу землю подлые изверги, людоеды-фашисты. Нам не разрешали идти в поле, но я пошла на смерть с подругами под видом собирать колосья и там наткнулась на труп. Одежда на нем была изорвана. Голова была седая. Может он умер от этого ранения, может его замучили эти проклятые звери-немцы, точно не могу сказать. В гимнастерке не было ни писем, ни фото. Только документ с адресом. Мы похоронили его позже на этом месте».
После войны Галина Киптило (Слупова) окончила Харьковский ветеринарный институт, жила и работала в г. Тельманово Донецкой области.
