Автор книг и очерков о самом известном еврейском восстании в нацистских концлагерях, продолжает рассказ о этой героической истории Собибора
Каждую ночь перед сном Александр Печерский, Александр Шубаев, Аркадий Вайспапир, Борис Цибульский, Семен Мазуркевич и Соломон Лейтман обсуждали план побега. Собственно, планов было придумано два. Первый — вырыть подземный ход, но на это должно было уйти дней 15–20, а были ли они у собиборовцев… К этому моменту Печерский пришел к мысли о том, что целью должны стать исключительно немцы: если их перебить, вахманы не смогут действовать самостоятельно. По второму плану предстояло убить эсэсовцев, переодеться в их форму, построить заключенных и вывести их из лагеря. Но расправиться с ними можно было только по одному, заманивая каждого в бараки. Расчет Печерского был на жадность эсэсовцев, на их, так сказать, "вещизм". После каждых 42 дней службы в Собиборе эсэсовцы получали восемнадцатидневный отпуск. Когда они уезжали домой, везли с собой полные чемоданы одежды убитых ими евреев. Придумано было сказать каждому из них, что в портняжном или обувном бараке есть хорошая вещь, принесенная с сортировки.
План номер два был прост и гениален. Холокост – это ведь не только миллионы погибших. Помимо бессмертной души, у загубленных нацистами людей было имущество, отошедшее к палачам. Не только государство, Третий рейх в целом стремился к наживе, этой страсти были не чужды и его верные слуги – как раз на этом сыграл Печерский. Кого-то поманили кожаным пальто, кого-то – мягкими сапогами. Вероятно, они уже представляли себе, как явятся в обновках домой и будут ими там щеголять.
12 октября в девять вечера в этой самой мастерской обсуждался окончательный план восстания и побега всех 600 узников лагеря. Участники этой встречи хорошо дополняли друг друга: одни хорошо знали местные условия, другие – обладали военными знаниями и опытом. Был выбран день — 13 октября. По сведениям, которыми располагали заключенные, несколько эсэсовцев, и среди них двое самых опасных — Вагнер и Гомерски — в этот день отсутствовали. Вагнер должен был вернуться 15-го, все надо было успеть сделать раньше. Если бы Френцель в свое время прислушался к Вагнеру, никакого восстания бы не было. На суде в Хагене Френцель рассказывал, что сразу по прибытии транспорта с советскими военнопленными Вагнер советовал ему немедленно их уничтожить, но они нужны были Френцелю для работы в четвертой зоне, и он с ним не согласился. На свою голову.
Во встрече участвовали десять человек, все они внимали Печерскому, излагавшему план восстания. У него не было опыта руководящей работы, в армии он не был командиром, но он был режиссером, пусть и в самодеятельности. Печерский проводил своего рода репетицию. Репетицию пьесы, состоящей из трех актов. Главной пьесы в его жизни и жизни многих людей. В спектакле по сочиненной им самим пьесе он должен был сыграть главную роль. Впрочем, он уже давно вошел в образ. Писарь, делопроизводитель, как записано в его документах, «без военной подготовки», с успехом играл роль офицера. Теперь ему предстояло стать генералом.
Акт первый — бесшумное уничтожение группы руководящих эсэсовцев, которые по отдельности будут приглашены в мастерские якобы на примерку одежды и сапог, а также для проверки качества столярных работ. Распределили обязанности, кто кого должен убить и где, в каких мастерских. На все это должно уйти не больше часа. Задача бесшумной ликвидации палачей была возложена на особые звенья из двух-трех человек, в основном из советских военнопленных. В их распоряжении были топоры и ножи. Еще на двух человек была возложена задача нарушить электроснабжение лагеря и телефонную связь между канцелярией и командованием сил безопасности. Другое звено должно было вывести из строя автомашины.
Парни и девушки, работавшие прислугой в жилых помещениях эсэсовцев, должны были вынести оттуда гранаты и оружие и передать повстанцам. Эда Лихтман свидетельствует:
«Женщинам, которые работали в прачечной, было поручено добыть как можно больше патронов из домов, где жили эсэсовцы. Мы находили патроны в карманах их мундиров, в ящиках столов и шкафов». Были и другие женщины, которые в четвертом лагере (зоне) занимались разборкой трофейного оружия, им поручили принести ручные гранаты, они согласились, а потом испугались досмотра.
В слесарной мастерской должны были изготовить ножи, в портняжной – подготовить «трофеи» для приманки немцев, планировалась заготовка камней для забрасывания за ограду и подрыва мин вокруг лагеря. О минном поле предполагалось предупредить на плацу, где должны были быть выстроены все непосвященные.
Акт второй: капо выстроят заключенных в центре первой зоны, как это заведено изо дня в день, и поведут всю колонну к наружным воротам. По пути повстанцы попытаются овладеть арсеналом, там хранились автоматы. Автоматов немцы охранникам не давали — не доверяли, на вооружении у них были винтовки.
Когда те разберутся в происходящем и начнут стрелять, восставшие смогут ответить им встречным огнем. Тем, кто говорит по-русски, надо было обратиться к украинцам с предложением присоединиться к восставшим. Шанс, что вахманы примут сторону восставших, казалось, был. Потом повстанцы должны были прорваться через ворота и сквозь южную часть ограждения, возле жилых помещений эсэсовцев. Предполагалось, что этот район не заминирован.
Акт третий — бегство в леса и присоединение к партизанам.
Читайте в тему:
* * *
Печерский свидетельствует: «Лагерники говорили, что наш эшелон был первым эшелоном, прибывшим из Советского Союза, а затем, по-моему все остальные эшелоны прибывали именно из Советского Союза». Из очерка Каверина и Антокольского «Восстание в Собибуре», опубликованного в журнале «Знамя» в 1945 году: «К новоприбывшим потянулись жадные, любознательные, ждущие, надеющиеся на что-то глаза». Перед этими глазами в книге Рашке появляется Печерский «в офицерском кителе и с харизмой». Какой такой китель на нем был — не знаю, скорее всего, Печерский выделялся среди военнопленных вовсе не кителем, а ростом, статью и уверенностью в поведении, так что старые лагерники решили: это русский офицер.
Печерский «всегда выделялся», — вспоминает Семен Розенфельд, — «он был высокий, красивый, очень развитой парень». «В моей памяти он навсегда останется сильным, подтянутым военным офицером. И в Ростове, несмотря на 70 лет, его фигура оставалась прямой, подобранной, а осанка была какой-то командирской». Так Томас Блатт описывает свои впечатления от встречи с Печерским в 1980 году. Когда он примерно в это время, седой и побитый жизнью, появлялся на пороге кабинета Михаила Лева в редакции журнала «Советише геймланд» (помню, она располагалась рядом со знаменитым чайным магазином Высоцкого, где теперь очередной бутик), редакционные машинистки просили не закрывать за ним дверь – «иначе не будем печатать».
Действительно ли он сразу бросился в глаза населению лагеря — или так воздействует на память совершенный им подвиг, доподлинно установить невозможно — в этом специфика всякого «человеческого документа». Несомненно лишь то, что прибытие советских военнопленных как монолитной группы, обладающей боевым опытом, повысило моральный дух узников Собибора. Опыт истории показывает, что организовывают восстания далеко не самые забитые и угнетенные, и в этом смысле закономерно, что Печерский и его соратники пробыли в Собиборе совсем недолго. Закаленные первыми годами войны и лагерями для военнопленных, эти крепкие люди мало чего боялись. Иллюзии давно покинули их, они понимали, что выжили благодаря чуду, ведь евреев в лагерях расстреливали сразу. Им везло слишком долго, теперь предстояло взять собственную судьбу в свои руки.
«Если еврей с сентября 1941-го все еще не разоблачен немцами, если он проявил столько изобретательности и воли, мужества и хладнокровия, и Господь Б-г ему помогал в самых безнадежных ситуациях, то он уже просто не имеет права добровольно отказаться от борьбы, — писал Леонид Котляр, один из числа немногих выживших советских военнопленных-евреев. — Такой поступок означал бы акт капитуляции человека, дерзнувшего в одиночку вступить в единоборство с огромным, четко отлаженным механизмом массового истребления евреев».
Они — советские военнопленные — были не похожи на остальных не только оттого, что много пережили за время войны. Их советское прошлое было куда жестче, чем, скажем, у благополучных (до поры) голландских евреев. В жестких условиях Собибора это давало всем прибывшим из Минска – Ефиму Литвиновскому, Александру Шубаеву, Борису Цибульскому и другим их товарищам известное преимущество.
У Аркадия Вайспапира в тридцать восьмом попал под волну репрессий против «националистических элементов» отец. Его расстреляли за то лишь, что он, сельский кузнец, в двадцатые годы ратовал за отъезд из Херсонской области в Палестину. Семья жила в городе Бобровый Кут рядом с Калининдорфом, ставшем в 1927 году центром первого в Советском Союзе еврейского национального района. Там с дореволюционных времен были еврейские сельскохозяйственные поселения (поселенцев поддерживал Агро-Джойнт), издавалась районная газета на идише, работал Еврейский колхозный театр. В августе 1941 года не успевшие убежать были убиты (в братской могиле близ Калининдорфа захоронены 1875 расстрелянных). Аркадий, сын врага народа, учился лучше всех, но медаль ему не дали. Его не взяли и в военное училище, куда пошли все мальчишки из школьного выпуска 1940 года. В первом же бою под Ковелем был ранен, в августе сорок первого попал в плен и два года мотался по лагерям. Между прочим, он до самого конца так и не получил статус инвалида Отечественной войны. Показывал медкомиссиям шрам с ладонь от минометного ранения в правой ноге, а те требовали справку из военкомата, получить которую было совершенно невозможно, документов Пятой армии, где он служил, не осталось. Эта несчастная армия понесла тяжелейшие потери в ходе Киевской оборонительной операции 1941 года и тогда же в сентябре была расформирована. «Я остался жить случайно, — говорил он мне во время нашей встречи. — Вокруг меня все время ходила смерть. В Минске хотели бежать, друзей казнили, вокруг гибли люди. Мне везло, счастливая звезда хранила меня».
Одно только появление монолитной группы, обладающей боевым опытом и выделявшейся независимым видом, произвело огромное впечатление на лагерников. Как заметил израильский историк Арон Шнеер, это было своего рода мессианство. Красная армия представлялась узникам, пусть и неосознанно, коллективным мессией, а прибывшие советские военнопленные — его посланцами, принесшими надежду на освобождение. К ним сразу потянулись люди, и в их числе Алексей Вайцен, родом из города Ходорова недалеко от Львова, в сентябре 1939 года присоединенного к СССР. Он тоже закончил школу в 1940 году. Призванный в Красную Армию, служил на границе, играл в футбол за команду дивизии. В воскресенье, 22 июня, должен был быть очередной футбольный матч… Дважды бежал из плена, покуда не был разоблачен как еврей. Так оказался в Собиборе, где, представьте, встретил родных братьев — Самуила и Михаила. Одному брату так и не удалось покинуть лагерь, а другой был убит после побега (о том, как это случилось, расскажу позже). От братьев узнал, что родителей вместе с сестрой убили при погроме в Ходорове.
* * *
«После восстания немцы сожгли лагерь, вспахали землю, засадили ее капустой и картофелем. Картофельное или капустное поле, которое немцы развели здесь, чтобы скрыть следы своей чудовищной преступной работы, еще раз перекопано. Под ним найдены осколки человеческих костей, жалкие обломки лагерного быта, разрозненная обувь всех размеров и фасонов, множество бутылок с этикетками Варшавы, Праги, Берлина, детские молочные рожки и зубные протезы, еврейские молитвенники и польские романы, открытки с видами европейских городов, документы, фотографии, побуревший молитвенный талес рядом с трикотажной тряпкой, потерявшей цвет, консервные коробки и футляры от очков, детская кукла с вывороченными руками». Это – очередная цитата из очерка Каверина и Антокольского. Правда, авторы умалчивают о том, что в 1944 году среди местных крестьян прошел слух о драгоценностях, закопанных евреями-узниками на территории лагеря. Сотни людей бросились в район Собибора и перекопали окрестные поля в их поисках. Томас Блатт в одном из писем Печерскому рассказывал, как побывал в Собиборе вскоре после прихода Красной армии: «Тогда все сравняли с землей, и трудно было разобраться в топографии. Видны были только ямки, вырытые на месте, где был крематорий и где закапывали и сжигали прах».
…То, что немцы начали облаву только утром следующего дня, позволило бежавшим выиграть время — за эти ночные часы они смогли удалиться от территории лагеря. Это вновь заслуга Александра Печерского, назначившего час восстания на конец дня в расчете на то, что поиски ночью не начнутся. Однако нужно не забывать, что линия фронта была далеко, а беглецов легко было отличить от местных крестьян.
Осталось на свободе около полутора сотен беглецов. Что с ними стало? В течение недели после побега были схвачены и убиты карателями около ста. По некоторым данным, в убежищах и тайниках погибли, в основном от рук враждебно настроенного местного населения, 92 человека. Дожили до конца войны около шестидесяти собиборских узников.
…Бежавшие разделились на несколько групп. Группа, во главе которой стоял Печерский, насчитывала несколько десятков человек. На следующий день, 15 октября, они укрылись в небольшой роще возле железной дороги. Немецкие разведывательные самолеты кружили над самой рощей. Ясно было, что у такой большой группы нет никаких надежд ускользнуть от преследования.
Встала проблема, которую, как ни решай, — выйдет плохо: невозможно сохранить незамеченными в лесу несколько десятков человек. И Печерский принял решение: разделиться на малые группы. «Русские» будут пробираться к своим, «поляки» — выходить к партизанам или искать убежища по деревням. Но он даже не смог огласить это решение — ведь никто не нашел бы в себе мужества принять его и рассеяться по лесу спустя всего несколько часов после того, как они, вместе все подготовив, в назначенный день перебили эсэсовцев и обрели свободу… Печерскому пришлось просто бросить «поляков» и уйти с небольшой группой советских военнопленных, их было девять человек, из числа упоминавшихся на этих страницах — Александр Шубаев, Борис Цибульский, Аркадий Вайспапир, Алексей Вайцен.
«Поляки очень хорошо относились к нам, помогали всем, чем только могли, снабжали продуктами, сообщали нам, где стоят немецкие посты и как обходить их», — сказано в книге Печерского, скорее всего, из цензурных соображений.
О поляках, как и о других «демократах» (гражданах входивших в соцлагерь стран так называемой «народной демократии») можно было говорить хорошо или ничего. На самом деле все обстояло с точностью до наоборот. Большая часть уцелевших ходила по деревням, беглецы просили хлеба, а чаще выменивали его на взятые из лагеря ценности. Евреям идти было некуда, они не могли раствориться среди местного населения.
«Мы жили среди поляков, большинство которых были буквально зоологическими антисемитами, — это цитата из книги Залмана Градовского «В сердцевине ада. Записки, найденные в пепле возле печей Освенцима». — …Огромное множество евреев пыталось смешаться с деревенским или городским польским населением, но всюду им отвечали страшным отказом: нет. Всюду беглецов встречали закрытые двери. …Ты спрашиваешь, почему евреи не подняли восстания. И знаешь, почему? Потому что они не доверяли соседям, которые предали бы их при первой возможности».
Тем не менее кому-то повезло – тем, кто после недель поисков наткнулся на польских партизан из Армии Людовой, на еврейские или советско-польские партизанские отряды. Пятеро из воевавших в этих отрядах погибли в боях, остальные выжили, и в их числе Леон Фельдгендлер. Он скрывался в Люблине до конца немецкой оккупации, вышел из подполья, жил в освобожденном городе, но месяца не дожил до конца войны – 2 апреля 1945 года был смертельно ранен. Почему? Потому что еврей — разве этого мало? Так на мой вопрос ответил Михаил Лев.
Нападавшие, предположительно, входили в одну из польских антикоммунистических организаций под названием «Народные Вооруженные Силы», а Фельдгендлер был настроен просоветски, сотрудничал с коммунистическими властями, входил в какую-то созданную ними комиссию. Леон снимал комнату в многоквартирном доме в Старом городе Люблина, через дверь этой комнаты в него стреляли убийцы. Какое-то время в начале 1945 года там жил и Томас Блатт, он вспоминал, что купил пистолет, чтобы чувствовать себя в безопасности. Немногочисленные выжившие евреи жили в одном доме не случайно, они боялись соседей-поляков. В августе 1944 года был создан Комитет еврейской помощи в Люблине, рекомендовавший евреям быть осторожными, не собираться вместе и не разговаривать на улице на идише. Не помогло – за два года в Люблине было убито 118 евреев. Последние убийства случились осенью 1946 года. В городе ходили слухи о 14-летней Софии Нимчицкой, похищенной евреями «на мацу», говорили, что узники лагерей, словно вампиры, возрождались через детскую кровь. Позже пропавшая девочка нашлась, провалив экзамен в школе, она в страхе перед отцом убежала в деревню к родным.
ТОЙВИ ИЗ ИЗБИЦЫ
До войны Томас (тогда его звали Тойви) Блатт жил в небольшом городке Избица в Люблинском воеводстве. Эта часть Польши в 1939 году отошла к СССР, и Томас помнит, как пришли немцы, потом русские, у которых нельзя было по форме отличить солдата от офицера; как перед новым приходом немцев евреи раздумывали, не бежать ли в Россию. Его родители послушали стариков, помнивших Первую мировую войну и советовавших оставаться. Потом было гетто — в Избице насчитывалось три тысячи евреев. Курт Энгельс, начальник гестапо, лично надел его отцу Леону Блатту на голову терновый венец из колючей проволоки и повесил на шею табличку: “Я – Христос. Избица – новая столица евреев”.
После войны Курт Энгельс открыл в Гамбурге кафе, в одном из помещений которого устраивала собрания гамбургская еврейская община. Когда его в шестидесятые годы разоблачили, Блатт выступал свидетелем по делу Энгельса. На опознании ему показали пятнадцать мужчин, и прокурор спросил, кто из них обвиняемый. Энгельс улыбнулся, и Блатт заметил у него во рту золотой зуб. Надевая отцу терновый венец и хохоча, Энгельс сверкал этим зубом.
В Собибор Блатт попал вместе со своей семьей в апреле 1943 года. Его родители и младший брат погибли в газовой камере, а ему удалось выжить. В лагере он сортировал вещи убитых: очки к очкам, игрушки к игрушкам. Еще ему приходилось чистить сапоги эсэсовцев, брить наголо голых узниц перед тем, как их загоняли в газовые камеры. «Я помню, как я стоял и слушал приглушенные стоны и знал, что эти мужчины, женщины и дети умирают в агонии, пока я разбираю их одежду. Вот с чем я живу», — говорил он Ричарду Рашке на встрече с ним в Санта-Барбаре.
Когда после побега повстанцы разделились на маленькие группы, он пошел с Шмулем Вайценом из Ходорова и Фредом Костманом из Кракова, одному из ребят было около восемнадцати лет, другому — чуть больше двадцати. Плутая по лесам, они шли четыре ночи, пока не вышли на опушку и не зашли в крестьянский дом. Хозяйка их покормила и сказала: «Я вижу, вы из того лагеря, где сжигают людей». Оказалось, лагерь был всего в трех километрах. Значит, они шли кругами.
Вернулись в лес, поплутали еще и в конце концов вышли к его родной деревне Избица. Вначале явились к соседке, которой отец оставил на сохранение деньги, когда семью забрали в гетто. Та их на порог не пустила. Потом постучались к другому соседу, Мартину Боярскому, с дочкой которого Блатт учился в школе, пообещали ему золото — с собой у них были деньги и драгоценности, взятые из лагеря. Выложили на стол бриллианты, золото, немецкие марки и американские доллары. Жена Боярского примерила бриллиантовые серьги, а дочь — кольца.
Боярский сделал беглецам тайник в хлеву, где они могли спать на соломе. На улицу они могли выглядывать только по ночам. Но Боярский забрал у них одежду и обувь, чтобы они этого не делали. Один раз в день он приносил им суп и хлеб, за продукты брал деньги. В убежище можно было только лежать или сидеть, пригнув головы. Когда пел петух, понимали — утро; когда слышали шаги Боярского, понимали, что вечер. Сидели в темноте. Фред со Шмулем, оба из больших городов, любили говорить о том, какие купят себе после войны машины. Тойви, встряв, сказал, что купит себе “опель”, такой, как был у одного из эсэсовцев.
По селу пошли сплетни, что Боярский наверняка прячет еврея, иначе отчего бы у него завелись деньги, и он стал лучше одеваться. Однажды в амбар зашли какие-то соседи, и стали переворачивать солому штыками, но тайник не нашли. Наступило Рождество, Красная армия начала наступление, но все никак не приходила. Боярский жаловался, что русские сюда не собираются, — «…если б знал, что так долго, не укрыл бы вас». Страх в нем боролся с жадностью — желанием заполучить все, что было у беглецов.
Пять месяцев продолжалось это заточение. Потом Боярский перевел их в новое укрытие — земляную яму, вырытую в сарае, трое мальчиков там едва поместились, — и… завалил ее сверху тяжеленным жерновом. В ночь на 23 апреля 1944 года ребята услышали голоса. Была очередь Костмана подниматься за котелком. Он вскарабкался по доске, и оставшиеся в яме услышали выстрелы… Костман и Вайцен погибли. Боярский посчитал, что Блатт тоже убит (на самом деле пуля попала ему в подбородок), он даже проверил — приложил руку к губам мальчика, чтобы поймать дыхание. Томас сдерживался на пределе сил, и когда уже готов был выдохнуть — Боярский убрал руку… С этой пулей под челюстью, которая застряла в кости, Томас Блатт проходил всю жизнь.
Боярский поворошил сено в поисках золота, потом ушел, решив, видимо, прийти при свете дня. Блатт выполз, откопал из-под сена кошелек с оставшимися драгоценностями и убежал в лес.
После прихода Красной армии Тойви встретил Шломо и рассказал ему всю историю. Тот, лихой парень, остановил советский грузовик, и за бутылку водки их довезли до Избицы. Муж молотить пошел, сказала жена. Ты его заменишь, — Шломо кивком показал на дочку, и взял ее под прицел своей винтовки. Мать, охнув, побежала куда-то и принесла золото в горшке. Возьмите! Она не виновата, крикнул Тойви. А сестры мои были виноваты? А мать была виновата? Он так и не выстрелил.
Много позже Блатт раз тридцать приезжал в Польшу, и каждый раз ездил на восток, в Пшилесье, проверял, там ли Боярский. Его не было, и Блатт возвращался в Калифорнию. Так, во всяком случае пишет встречавшаяся с ним Ханна Кралль в очерке «Портрет с пулей в челюсти».
ЗЕЛЬМА И ХАИМ
Хаим Энгель из Польши, которому на момент прибытия в Собибор было тридцать восемь лет, познакомился с восемнадцатилетней Зельмой Вайнберг из Голландии. Их встреча произошла во время отбора привезенных голландских евреев (молодых и здоровых) в рабочую команду. Когда после переклички немцы заставляли евреев петь и танцевать под аккордеон, скрипку и флейту, Зельма выделялась на общем фоне. У себя в Зволле она помогала брату, профессиональному танцору, давать уроки танцев и была его партнершей.
В Голландии не было особого антисемитизма, и когда евреев заставили носить желтые повязки, сограждане здоровались с ними за руку, часто прятали их от немцев. С другой стороны, местные коллаборационисты старательно вылавливали евреев, благодаря их усилиям около ста сорока тысяч человек депортировали на восток. К концу войны в живых осталось примерно пять тысяч, освобожденных из лагерей.
Зельму в числе двадцати восьми других новоприбывших отобрали для работы во второй зоне, вся ее семья погибла. Самое жуткое ее воспоминание о Собиборе — как унтершарфюрер Вольф раздавал конфеты голым детям перед газовой камерой.
После восстания Зельма и Хаим бежали порознь, встретились в лесу и дальше пробирались вместе. Ей, обеспеченной европейке (ее семье принадлежал отель), в лесу было трудновато. 24 октября, через десять дней после побега, их спрятала польская крестьянская семья на чердаке в коровнике — до тех пор, пока не придут русские. Разговаривать можно было только шепотом. У них были какие-то деньги, которые они отдавали Адаму и Стефке, а те приносили им еду. В сарае, где водились крысы, они стали мужем и женой.
Когда хозяева не поверили в то, что в какой-то момент деньги у них кончились, выгнали их из сарая и обыскали сено. Денег не нашли, но все же не прогнали. Так Зельма и Хаим провели всю зиму, и Зельма забеременела. В апреле 1944 года Стефка заметила это, и не поверила все отрицавшей Зельме, хотела было их выгнать, но им удалось задержаться немного еще. А в июле пришли русские.
В старом гетто в Хелме, где Хаим работал санитаром в армейском госпитале, у них родился сын Эмиль. Когда прошел слух, что польские националисты ищут и убивают евреев, они бежали в Люблин, где жили спасшиеся евреи из Собибора. Зимой 1945 года члены Армии Крайовой все же устроили в Люблине еврейский погром. Зельме с семьей удалось спрятаться.
После погрома Хаим с семьей получил разрешение уехать поездом в Одессу, а оттуда — в Голландию на датском пароходе. Хаима с его польским паспортом не пускали на пароход, но капитан им помог. Когда пароход миновал Мраморное время, ребенок Зельмы и Хаима умер. Капитан, согласно морским правилам, завернул его в ткань и опустил в море у острова Наксон.
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
