Сказание о репатриантских бебихах. Особо нервных просим запастись валидолом
Чего только не тащили новые репатрианты в Израиль в 90-е!
Еще на родине всё было ясно: хочешь не умереть с голоду — вези с собой правильный набор выживальщика.
— Бильярд — национальный вид спорта, без него в пустыне никуда.
— Доску для серфинга — ну а вдруг в Ашкелоне цунами?
— Рояль или хотя бы скрипку — второй по значимости вид спорта: утром подтягивания, вечером Шопен.
Список казался бесконечным и стопроцентно достоверным — подтверждён "Моссадом", Сохнутом и, конечно, тётей Фирой, которая всегда знала всё раньше всех, даже до того, как это происходило.
Забегая вперёд: всё это великолепие дружно пылилось и трухлявилось на балконах (у тех, кому повезло их иметь), на антресолях и в кладовках.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Местные даже бесплатно не брали этот «гуманитарный груз»: нужды страны в роялях, бильярдах и серфинге были полностью закрыты ещё в начале Большой Алии.
Поэтому мы все очень удивились нашим родственникам, приехавшим в 95-м году… с одними только чемоданами.
По тем временам это был неординарный и смелый поступок.
Мой двоюродный брат Питер, в ответ на мой недоуменный взгляд, сказал, как отрезал:
— Все необходимое купим здесь! Нечего везти за собою хлам!
Я мысленно ему зааплодировал.
Но как выяснилось — преждевременно.
Спустя некоторое время он позвонил мне и, как это водится, когда кому-то что-то от тебя нужно, начал издалека.
Сначала мы обсудили здоровье жен, детей и родителей.
Затем — общих знакомых и родственников.
Потом — профессиональные новости.
Когда все темы были исчерпаны, как я наивно полагал, Питер добрался до главного:
— Планирую к тебе заехать на выходные. Давно не виделись, соскучился…
На заднем фоне отчетливо слышался приглушенный шепот его жены Натали — будто дирижёр, задающий тон всему разговору.
Она явно давала ему ценные инструкции…
— Все вместе, надеюсь? — уточнил я на всякий случай. Дело явно попахивало провокацией…
— В этот раз… я… один… — начал мямлить он.
Такого никогда раньше не бывало.
Мы всегда собирались всем кланом: взрослые выпивали, закусывали, общались, детвора, как ей и было положено, мотала нам нервы.
— Давай, колись! — свирепо предложил я.
На другом конце провода явно зачесали затылок, а зловещий шепот усилился…
— Понимаешь, какое дело… — Питер явно не знал, как продолжить.
— Приехал Мусик с семьей…
— Рад за них, — буркнул я. — Мазл тов!
— И они привезли нам небольшую передачку… Тесть послал.
В моем воображении нарисовались зловещие контуры огромного стола под зеленым сукном…
— Это не бильярд! — сразу воскликнул Питер, видимо считав мое взволнованное сопение.
— И на том спасибо! — воображение продолжало подбрасывать мне картинки крупногабаритного и многотонного груза.
— Там всего-то пару коробочек… — он продолжал убаюкивать мою бдительность.
— Я приеду в четверг вечером, ты меня встретишь — и мы знатно посидим! — Питер говорил так бодро, будто планировал не встречу с братом, а военную операцию.
— А в пятницу днём захватим пару вещичек и поедем ко мне. Там тоже знатно посидим, переночуешь, а в шаббат вернёшься домой. Как тебе такой план?
— За ним явно прослеживается длинная рука Натали и непонятный мне, но очевидный злой умысел! — я попытался быть предельно честен, хотя голос предательски дрожал. — Поэтому меня терзают смутные сомнения… — подвёл я итог.
Но мой брат смог бы уговорить и лошадь Пржевальского сменить фамилию.
В конце концов, я сдался.
Это была трагическая ошибка, но тогда я об этом не догадывался.
В четверг мы встретились и действительно "знатно посидели".
Так, что очухались мы только к обеду пятницы, да и то, если честно, не до конца.
Наскоро перекусив и приняв душ, мы отправились в некий отдаленный район Хайфы, имеющий, однако, статус отдельного города.
Видимо, по злому умыслу.
Как и ожидалось, Мусик с семейством проживал на последнем этаже в многоэтажном доме без лифта.
Последнем снизу.
Для тех, кто не в курсе — в этом городе на горе Кармель дома часто лепятся к склону и соединяются с тротуаром, подобно средневековым замкам, перекидным мостиком.
То есть, ты заходишь в подъезд на уровне, скажем, седьмого этажа, а потом бодренько продвигаешься к нужной тебе точке.
В нашем случае, естественно, самой дальней.
Я не удивился — от этой авантюры я ждал чего-то подобного.
Но когда мы добрались до квартиры и Мусик радостно распахнул дверь, у меня отпала челюсть.
Всё пространство салона — от дивана до люстры — было забито коробками. Настоящий склад стратегического резерва.
— Сука! — прошипел я Питеру.
В дальнейшем нашем общении это слово всплывало неоднократно…
Но надо отдать Питеру должное: будь он собачкой — поджал бы хвост и сидел в будке, поскуливая от чувства вины.
Мусик нам не помогал — у него оказался заранее припасенный козырь — радикулит.
Главное — как вовремя подгадал…
Видимо, тренировал это искусство заранее.
Пока мы таскали бесконечные коробки с барахлом, я костерил Питера таким отборным матом, что если бы рядом стояла какая-нибудь гимназистка — она бы умерла от стыда.
Багажник заполнился сразу, задние сиденья пришлось сложить, но места всё равно катастрофически не хватало.
На шестом заходе, когда мы, мокрые и злые, поднимали последние коробки, Мусик вдруг радостно сообщил:
— Ну вот, почти все!
— Что значит ПОЧТИ?! — взвыл я так, что весь подъезд содрогнулся.
Мусик подскочил от неожиданности и попытался успокоить меня:
— Там еще буквально парочка вещей…
Питер тем временем куда-то испарился — видимо, сработал инстинкт самосохранения.
По моему лицу было видно, что я готов его не просто покалечить, а сдать в утиль вместе с этими коробками.
— Иди сюда, гад! Предъявляй вещи! — взревел я.
Из хозяйской спальни бочком выдвинулся Питер. На плече у него висела… мелкая рентген установка.
Настенная.
Образца примерно 1920 года.
Соратница Революции и Гражданской войны…
— Пи…ец! — охнул я. — Б**дь ты, а не брат!
— Я сам ее не дотащу, — виновато сообщил он, будто это могло смягчить ситуацию.
— Дебил, куда мы ее засунем? Разве что тебе в зад, для профилактики хитрожопства! — от праведного гнева меня несло.
Пока мы перли эту махину наверх, она норовила отбить нам ноги и прищемить пальцы.
Видимо, привыкла к Мусику и боялась меня.
Каким-то чудом, в полуразвернутом виде, нам удалось впихнуть этого железного монстра в мое "Мицубиси".
От усталости у нас тряслись конечности.
— Последний заход… — виновато прошептал Питер.
Но, как выяснилось, все это были цветочки.
Ягодки на тортике ждали меня впереди.
Когда мы доползли до квартиры, у порога нас поджидал Мусик.
— Это — последнее, мамой клянусь! — затараторил он с внезапным кавказским акцентом, не решаясь смотреть мне в глаза.
В руках у него были… гладильная доска и… коньки.
Мой родственник бил все рекорды Алии.
Гладильная доска была явно кустарной — по ощущениям, её выдолбили из цельного ствола дуба, как индейскую пирогу.
Болтами к ней была прикручена железная решёточка под утюг, а сверху вся эта конструкция была щедро покрыта поролоном и подозрительной ветошью.
Но коньки были еще круче.
К когда-то белым ботикам фабрики «Пролетарочка» были приделаны лезвия, больше похожие на серпы Анубиса.
Ими вполне можно было гильотинировать преступников…
От усталости я смог только тихо возмутиться:
— Ты совсем ох…ел?
— Это Натачкино… — потупился Питер.
— Хуят…кино! — отрифмовал я. — Зачем ей в Израиле коньки?! Где вы тут каток искать будете?! В пустыне Негев?!
— В Метуле вроде есть… — робко заметил Питер.
— Ладно… — согласился я. — А доска размером с "Титаник" вам зачем? Наточка собирается ею ото льда в Метуле отталкиваться? Когда на коньках кататься будет?!
Родственник угрюмо молчал.
— Значит так, доску я не повезу! — моему возмущению не было конца. — И вообще, хочу посмотреть на этого поца, который согласится…
Тут Питер не выдержал, и лукаво скосившись на меня, прыснул от смеха.
Он знал, что я не смогу отказать его Наточке.
Минут тридцать я ещё изображал железную непоколебимость.
Питер канючил, клялся вечной дружбой и обещал до конца жизни не просить ни о чём подобном (ложь, разумеется).
А Мусик, искренне радуясь освобождению квартиры от хлама, принимал самое деятельное участие в уговорах. Видно было — он панически боится, что дубовая махина останется тут навечно.
Каким чудом мы смогли всё впихнуть в машину — вопрос не к следственной комиссии, а сразу к военному трибуналу.
Когда мы бочком, потихонечку, втиснулись на передние сиденья, выяснилось страшное: при малейшем, даже нежном торможении, коробки с любовью обрушиваются нам на головы.
Мы с Питером сидели, тесно прижавшись друг к другу, словно сиамские близнецы, сросшиеся корпусами где-то в землянке.
Всё остальное жизненное пространство было намертво забито бебихами, хламом и проклятиями.
Доска вела себя как наёмный киллер — из любого положения пыталась нас прихлопнуть, будто мстя мне за критику.
Коньки, бродя по салону как блуждающие мины, время от времени норовили отрезать нам уши.
— Эту поездочку я тебе не забуду никогда! — прошипел я Питеру, когда особенно острый край коробки ласково почесал мне затылок.
Свое обещание я сдержал… как видите.
Нам повезло.
Нас не остановила полиция, мы не попали в аварию из-за суженного обзора, и наша поклажа не раздавила нас в тель-авивских пробках.
Груз был доставлен.
Спустя лет пять мне все-таки довелось увидеть Наточку на тех самых коньках.
В Метуле.
Как и было обещано.
И клянусь, на секунду показалось — они мне подмигнули, как старому знакомому… или, скорее, как старой жертве.
Особенно левый.
И знаете… до сих пор, когда вдруг натыкаешься на какой-нибудь раритет из тех времён — ковёр с оленями, старый чайный сервиз или клетчатую авоську — сердце почему-то ёкает.
Вроде бы хлам, а пахнет юностью, наивными мечтами и тем временем, когда мы верили: чем больше чемоданов — тем счастливее и успешнее сложится жизнь…
