Наверное, нет в Израиле такого города, где штаты больниц и домов для престарелых были бы полностью укомплектованы санитарами. Труд санитара всеми признан нелёгким как физически, так и морально. Оплачивается средне, если учесть, что нередко именно санитары оказывают людям доврачебную помощь
Капитан ЗЕЛЬТЦ
В любой больнице вам популярно объяснят, что входит в обязанности санитаров.
— Работа посменная, рабочий день первой смены начинается в большинстве заведений в 7 часов утра. Санитары должны разбудить своих подопечных, помыть их, переодеть, перестелить постель. Затем завтрак, людей, которые более здоровы, нужно отвезти на коляске в помещение столовой, а других покормить в палате. После завтрака кого-то на улицу гулять, кого-то на процедуры. Или приходят аниматоры, которые занимаются с этими людьми сами. А санитары в это время могут отдыхать. Затем в 12-13 обед и дневной сон. Всех людей вкладывают спать. Здесь первая смена заканчивается.
Вторая смена начинает работу где-то в 14 и до 22. 00. Работа та же — разбудить людей, вывезти на прогулку, сменить памперсы, если надо. Потом ужин, всех покормить, и уложить спать. Есть еще третья смена, ночная. Это просто дежурство.
Вроде ничего сверхъестественного. Нормальные условия. Но это в теории. Фактически всё далеко не так просто. Бывший российский, а ныне израильский врач-психиатр, имеющий опыт работы в больницах, армии и в тюрьме, на собственном опыте получил представлении о специфике труда санитара. Предлагаем ознакомиться с содержанием одной из глав его книги “Сны под стеклом” (Бортжурнал капитана Зельтца).
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
* * *
На ночных сменах в больнице особенно не расслабишься.
Всегда окажется масса рутинной работы по наведению чистоты и порядка, сортировке инвентаря и прочая, и прочая.
Кроме того, каждые два часа всех “лежачих” больных нужно поворачивать с боку на бок. А если старшая по смене хочет выслужиться перед начальством (на спинах подчинённых, заметьте), то под утро, часиков в шесть, начнется помывка в “лежачих” палатах. “Шоб служба мёдом не казалась”! А если её, ретивую, старшую смены, если её саму, родимую, в шесть утра выдернуть из теплой кроватки, да голой задницей на холодный пластик кресла-каталки, да под душ… Причём, душ не тот, под которым можно стоять, париться и кайфовать. Больничный душ скоростной, бодрящий. На счёт “Раз” — окатили водичкой. “Два” — намылили. На счёт “Три” — смыли. Так что, со временем, вся эта ночная романтика мне изрядно поднадоела.
Итак, ночь. Мы, не спеша, переходим от палаты к палате. Старшая вечерней смены торопливо рапортует около каждого пациента. Она торопится “сдать” смену — и домой. А время-то уже — двенадцатый час.
В 4-й палате прямо у двери в кресле сидит лысоватый мужик. Его глаза выпучены, рот открыт буквой “О”, он пытается выдохнуть и сипит так, что слышно из коридора. Старшая заглядывает в его файл.
— У него записана сейчас ингаляция.
Зарядили ингаляцию. Меня ожидают груды инвентаря, который нужно разложить, рассортировать, привести в порядок для утренней смены. Что-то добавить, долить. Разложить бельё в кладовке.
Между делом, каждые два часа ходим с сестричкой ворочать молодцов-огурцов, вегетативных пациентов. Сестричка — молодая африканка. В тёмном коридоре белеет её халат и улыбка. Халат и улыбка вдруг приближаются ко мне:
— Ой, а ты знаешь, я боюсь темноты!
Меня берут за руку. Я “включаю тупого”:
— Да ты не бойся, щас у старшой фонарик попросим…
Через пару часов я вспомнил про астматика. Подумал, что хватит ему уже дышать воздухом из компрессора. Лекарства-то в ингаляторе хватает на несколько минут. Медсестра вообще забыла про него. Подошел к 4-й палате, отдернул занавесочку. Астматик сидел в кресле слегка ссутулившись и сжимая двумя руками подлокотники. Компрессор бесполезно тарахтел на всю палату. Ингалятор валялся у астматика на коленях, и дыхательных движений заметно не было. Лицо его было, как маска Павора — раскрытый рот, выпученные остекленевшие глаза. На мой зов, кряхтя и охая, пришаркала медсестра. Делать кардиограмму не было необходимости. Его путь в Сансаре завершился. Пришёл заспанный дежурный доктор. Потребовал всё-таки сделать кардиограмму. Протокол и порядок, понимаешь.
Я закрепил электроды на холодных и твердых конечностях бывшего пациента больницы. Бывшего астматика. Бывшего человека.
Электрокардиограф безропотно зарегистрировал электрический потенциал с поверхности бренной оболочки. Я принёс на сестринский пост результаты эксперимента — полоску бумаги с прямой линией. Пока медсестра говорила по телефону с семьей усопшего, врач лихорадочно строчил что-то в истории болезни. Эпикриз или катамнез. Официальный Эпилог. Даже разговаривая по телефону медсестра красиво жестикулировала свободной рукой:
— Я советую вам приехать… состояние больного внезапно ухудшилось (куда уж хуже?) …значительно ухудшилось… мы делаем всё возможное (да-да, даже, вот кардиограмму сделали!), но состояние очень тяжёлое…
На самом деле, откуда нам знать — ухудшилось ли его состояние? Просто закончился некий окислительный процесс длиной в 60 лет.
До конца смены оставалось два часа. Медсестра зевала и, поглядывая на часы, фантазировала, что родственники усопшего за оставшееся до конца смены время приехать не успеют. И объясняться с ними придётся старшей сестре следующей, утренней смены. Врач вчитывался в строки назначений, надеясь заметить и исправить ошибку, если таковая была. Было бы забавно, если б он, например, обнаружил выписанную по ошибке смертельную дозу препарата. Исправил бы запись, и тут, как результат исправлений, покойник оживёт. Но задачей доктора было защитить пока ещё живых от бытовых неприятностей. Необратимые биохимические явления грозили пока ещё живым административно-бюрократическими рикошетами.
Через час пришёл батюшка-раввин и забрал труп в больничный холодильник. Я помогал ему, толкая каталку сзади. В утреннем полумраке чёрная фигура раввина с развевающимися пейсами напоминала гигантского жука. В холодильнике несколько ячеек были уже заняты. Лязгая стальными дверцами, раввин искал свободную ячейку.
“Ищет ему подходящую нишу”, — подумал я.
Хотелось спать. Спать, кстати, в больнице категорически запрещалось. Среди персонала ходили страшные истории о том как медсестра и санитарка уснули на ночной смене, и пришёл Чупакабра… То есть, дежурная старшая сестра больницы… И всех уволила. Сразу и навсегда. Поэтому, с 4-х часов утра начиналось самое мучительное для меня время. Я засыпал стоя, засыпал, стоило мне лишь на мгновенье остановиться.
Мыли лежачих больных. Я поворачивал клиента “на себя”, удерживая его в положении на боку и успевал увидеть сон пока медсестра намыливала клиенту спину.
Уже в более поздний период, когда я стал “матёрым” санитаром, я брал дополнительные ночные смены в доме престарелых.
Там было три этажа. На первом лобби, кухня, кладовка с заветным холодильником. На втором и третьем комнаты старичков.
Ночи там должны были быть легче, но…
В первый раз я дежурил там с медсестрой Даной. Это была высокая, ухоженная блондинка, не старше тридцати лет. На дежурство её привозил муж, которого я никогда не видел. Дана намекала, что он довольно богат, и мне было непонятно за каким чертом ей, в таком случае, нужны ночные смены?
Уже в 12.00 с делами было покончено, и мы с Даной расположились на диване в лобби, напротив телевизора. Кто-то постучал в дверь. Дана жестом приказала мне оставаться на месте и впустила какого-то бледного субъекта. Они уселись рядышком, взявшись за руки. Бледный по-хозяйски переключил на футбол. Я было поднялся, чтобы оставить их вдвоем, но Дана вновь остановила меня:
— Не уходи.
— Ты ж с другом?
— Да надоел мне этот козёл… — сказала Дана задушевным голосом, и я вдруг сообразил, что бледный козёл, должно быть, не понимает по-русски. Иностранец.
Иди вот, пойми душу женщины. А тем более, медсестры. Однако смотреть футбол мне было тягостно. Я завалился на диван в двух метрах от влюбленной парочки и собрался почивать, как вдруг мерзко задребезжал колокольчик-вызова.
— Это Мирьям!
Мирьям, толстая сгорбленная старушонка, жила на втором этаже.
Бегу на второй этаж. Мирьям сверлит меня взглядом и брюзжит:
— Можно десять раз помереть пока вас дождёшься!
— Чего пожелаете?
Мирьям молчит. Я стою перед ней, ощущая жжение в натруженных на утренней смене пятках. Жду. Мирьям молчит. Выражение лица у неё такое, как будто её заставили проглотить раздавленную жабу. Я молчу. Она молчит. Мы молчим. В конце концов, мне надоело и я поворачиваюсь к выходу.
— Стой!
— Да?
— Поправь мне подушку.
Я поправляю подушку.
— Да не так же, Господь Всемогущий!
Я поправляю подушку.
— Ещё чуть-чуть! Я двигаю подушку ещё на миллиметр.
— Ты что?! Ты меня так с постели сбросишь! Варвар!
Ещё пять минут нелепой игры с брюзжащей старушонкой и с подушкой. Болят пятки и очень хочется спать. Преодолевая искушение положить подушку ей на лицо, спрашиваю:
— Ну что, так нормально?
Мирьям молчит. Когда я уже дошел до двери — выстрел в спину:
— Я хочу в туалет, помоги мне! Всё вам скорей-скорей! Лишь бы не работать!
Пытаюсь помочь ей встать с кровати. Беру за плечо и за руку и пытаюсь сначала усадить…
— А-а-а!!! А-а-а!!! Ты мне чуть руку не сломал!
Слышу из-за спины ангельский голос Даны:
— Мирьям, сука старая… Когда ж ты сдохнешь?
Мирьям неожиданно резво поднимается с кровати сама. От испуга я хватаю её под руку.
— Да ты что так давишь?! Хочешь мне кости переломать?! Медленнее! Ещё медленнее!
Миллиметр за миллиметром мы продвигаемся к унитазу. До унитаза метра два, мы проделываем это расстояние за несколько бесконечных минут. С ахами, охами и стонами.
— Жди меня здесь! Не уходи!
Но мне приходится оставить её. Дане нужна помощь на третьем этаже.
— Мирьям, посиди пожалуйста на унитазе, я вернусь за тобой.
— Вернётся он! Куда пошел?! Завтра пожалуюсь на тебя! Жди здесь, сказала!
Бегу на третий этаж. На третьем этаже взбесились супруги Твикс, “сладкая парочка”. Это были высокие, дородные люди, похожие, как брат и сестра. Они занимали номер-люкс и очень элегантно одевались днём. А сейчас они шлялись по этажу голышом, причём, муж напялил галстук, а жена была в какой-то игривой комбинации. Муж держал спутницу жизни под руку и высокомерно объяснял Дане:
— У нас самолет в Брюссель через два часа!
Элегантный галстук его заканчивался на уровне голого пупка.
Дана, преграждая супругам путь к лифту, пыталась уговорить их вернуться в комнату. Твикс разом отвернулись от неё и двинулись к лестнице. Там я их и встретил.
— Куда же вы… без чемоданов…
— Чемоданы! Чемоданы!
Обнимая супругов за бледные старческие плечи, я стал направлять их к комнате. Оба шатались из стороны в сторону, как пьяные, ковыляя на трясущихся ногах. В комнате нас ждал сюрприз. Пол был обильно залит мочой (спасибо диуретикам!).
Сладкая парочка начала скользить, словно пьяные на катке, падать, цепляться за меня мокрыми от мочи руками. Вся эта сцена напоминала скульптурную группу “Лаокоон с сыновьями”. Утихомирив сладкую парочку, вернулся к Мирьям. Та всё ещё куковала на унитазе.
— Пожалуюсь на тебя завтра, бездельник!
Опять стоны и причитания, миллиметровые шажки…
Бегу вниз, предвкушая отдых… Звонок. Второй этаж… Мирьям.
— Дай мне воды!
Бутылка с водой на тумбочке, на расстоянии нескольких сантиметров от старушки. Подаю ей бутылку.
— Помоги мне сесть, я же не могу пить лёжа! Да осторожнее, варвар!..
— Она может так по десять раз за ночь тебя дёргать. Хватит к ней бегать! — вдруг решает Дана. Сестра отключает шнур электрического звонка от стены.
— Утром не забудь включить.
Мирьям сжимает в кулаке импотентный звонок, и щёки её трясутся от негодования.
В лобби тьма сменяется предутренним полумраком. Долгожданные диваны кажутся уже не такими уютными. Дана выглядит помятой, усталой женщиной. Темнота многие вещи изменяет, да и вообще, всё в нашей жизни лишь вопрос освещения, не так ли?
Дана зевает и, не глядя в мою сторону, плюхается на диван. Я опускаюсь в кресло и кладу ноги на журнальный столик. Закрываю глаза. Трезвонят сразу несколько звонков из разных комнат. Шесть утра.
В комнате старушки Товы я открываю окно. Холодный утренний воздух, солнце, тяжёлые тучи, запах дождя. Ничего прекраснее того рассвета я не видел.
— Оставь окно открытым! — просит Това.
— Тебе что-то нужно?
— Ничего!
Маленькая, сухонькая, с румяными щечками, старушка Това кажется мне ангелом.
До конца смены ещё целый час.
