Это был жест отчаянной надежды: Жаклин верила, что когда-нибудь война закончится, настоящая мать Эфраима выживет в огне "окончательного решения eвpeйского вопроса", постучит в дверь, возьмет этот дневник и сможет прочесть, как рос ее сын, пока ее не было рядом
Лили ШТЕЙН
Фото из архива “Яд ва-Шем”
В архиве мемориала “Яд ва-Шем” в Иерусалиме хранятся предметы, чья тишина оглушает сильнее любых исторических документов. Среди них — детские альбомы 1940-х годов. На пожелтевших страницах — обычные записи молодым, торопливым почерком: “Сегодня Эрнст впервые улыбнулся”, “Прибавил в весе двести граммов”, “Сказал первое “агу”“.
На первый взгляд, это стандартная хроника обычного младенчества, какую вела бы любая счастливая мать. Но эти альбомы заполнялись в оккупированных Нидерландах, пока за окнами шел планомерный демонтаж человечности. И адресовались они не себе и не будущему взрослому — они писались для женщины, которая подарила этому ребенку жизнь, а затем была вынуждена отдать его незнакомцам, чтобы спасти от газовых камер.
Спустя восемьдесят три года “Яд ва-Шем” официально присвоил звание Праведницы народов мира Жаклин Минц — христианке из Нидерландов, которая в самые темные годы века взяла на руки чужого младенца и сохранила его для мира.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
СВЕРТОК В ТЕМНОМ КОРИДОРЕ
В 1942 году в оккупированной Голландии младенец еврейской семьи Ван Коэворден появился на свет под аккомпанемент облав и депортаций. Понимая, что кольцо сжимается, его мать сделала выбор, который невозможно представить без содрогания: передать ребенка своей близкой подруге Жаклин. Уговор был прост и трагичен: если настоящие родители не вернутся, Жаклин и ее супруг Макс Минц воспитают мальчика как своего.
Мальчика назвали Эрнстом. Жаклин, сама никогда до этого не бывшая матерью, погрузилась в рутину спасения. В оккупированных городах спрятать еврейского грудного ребенка — задача почти невыполнимая. Младенцы плачут, им нужно молоко, документы, они привлекают внимание соседей, среди которых всегда может оказаться доносчик. Любой визит патруля означал расстрел на месте для всей семьи.
Но Жаклин не просто прятала ребенка. С педантичностью и любовью она начала вести дневник его развития. Она вклеивала туда первые фотографии, записывала изменения веса, скрупулезно фиксировала каждое новое слово. Это был жест отчаянной надежды: Жаклин верила, что когда-нибудь война закончится, настоящая мать Эфраима постучит в дверь, возьмет этот дневник и сможет прочесть, как рос ее сын, пока ее не было рядом.
НЕВОЗВРАТНЫЕ ЧЕРНОВИКИ ИСТОРИИ
Война распорядилась иначе. Настоящие родители Эфраима были схвачены нацистами и уничтожены в лагерях смерти. Муж Жаклин, Макс, который был евреем, также попал в пересыльный лагерь Вестерборк, хотя и сумел выжить.
Когда наступил мир, выяснилось, что возвращаться некому. Сироту нашли выжившие родственники семьи Ван Коэворден и через суд добились опеки, чтобы увезти ребенка в создаваемый Израиль. Для Жаклин это стало еще одним ударом. Вскоре после войны она тяжело заболела и умерла, так больше никогда и не увидев мальчика, которому подарила вторую жизнь.
Сам Эфраим, получивший в Израиле фамилию Кохба, долгое время не знал всей правды. Прошло несколько десятилетий, прежде чем в возрасте двадцати с небольшим лет он узнал историю своего спасения, разыскал опекуна Макса и получил переведенную версию того самого детского альбома.
“Это доказательство того, что Шоа не закончилась в мае 1945 года, — отмечают исследователи архива “Яд ва-Шем”. — Трагедия продолжала отзываться в судьбах тех, кто выжил, и тех, кто спасал”.
ЗАМКНУВШИЙСЯ КРУГ
Решение “Яд ва-Шем” об увековечении имени Жаклин Минц совпало с 83-летием самого Эфраима Кохбы.
“Для меня и всей нашей семьи это самый трогательный подарок, который только можно было представить, — признался Кохба, комментируя новость. — Спустя восемьдесят три года круг наконец замкнулся”.
История Жаклин Минц — это не громкий эпос о партизанских отрядах или заговорах. Это история тихого, ежедневного человеческого мужества, уместившаяся между банкой с детской смесью, страхом перед шагами на лестнице и детским альбомом с фотографиями. В мире, который рушился в хаос, одна женщина решила, что любовь должна быть зафиксирована на бумаге — грамма за граммом, словом за словом. И именно эта фиксация в итоге вернула человеку его собственное прошлое.
О КОРМЛЕНИИ МЛАДЕНЦЕВ
Предвижу читательский вопрос по поводу предыдущего абзаца: разве в то время детские смеси существовали?
Да, в 1940-х годах смеси уже существовали, но они кардинально отличались от современных ультратехнологичных адаптированных формул — и в условиях оккупационной военной Европы достать их или правильно применить было отдельным тяжелейшим квестом.
Что представляли собой искусственные смеси в 1942–1944 годах?
Сухое и сгущенное молоко: к началу Втором мировой войны крупный бизнес (включая Nestlе, Borden и Mead Johnson) уже наладил промышленное производство сухого и сгущенного молока, а также специализированных порошков на основе солода и декстрина (например, популярной тогда смеси Dextri-Maltose). Их смешивали с кипяченой водой и жидким коровьим молоком, чтобы приблизиться к питательности грудного.
Аптекарские и домашние рецепты: большинство младенцев на искусственном вскармливании в те годы кормили по “формуле”, которую прописывали педиатры или готовили дома: разбавленное свежее или сгущенное коровье масло/молоко, вода, сахар или патока, плюс капли рыбьего жира (источник витаминов A и D) и апельсиновый сок (источник витамина C, чтобы избежать цинги).
В контексте подполья и оккупации Голландии ситуация была катастрофической.
Дефицит и карточки: молочные продукты строго нормировались нацистской администрацией. Взять “из ниоткуда” норму на младенца, которого официально не существовало (или который прятался без документов), было смертельно опасно.
Настоящей угрозой для спрятанных детей были кишечные инфекции. Смеси нужно было кипятить, бутылочки стерилизовать на углях или газе (которых часто не было), а достать чистую воду и свежее молоко в условиях продуктовой блокады и катастрофического дефицита 1944–1945 годов (знаменитый Hongerwinter) было подвигом.
Поэтому спасители в оккупированной Европе крутились как могли: доставали сухое молоко на черном рынке, рисковали жизнью ради нескольких литров коровьего молока в деревнях или использовали жидкие отвары из крупы и подслащенную воду, если достать настоящий молочный порошок не удавалось.
