Возвращение в город “Иудейского хаоса”, Аарона Райкина, впоследствии ставшего Аркадием, памяти об ужасах гетто и уютной старины, рядом с которой так хочется забыть о трагедиях прошлого
Слава ШИФРИН
“Скажите, где можно увидеть старую Одессу?”
“На кладбище”
(Михаил Жванецкий)
Старую Ригу можно увидеть не только на кладбище. Сквозь стекло и бетон современной латвийской столицы, сквозь её гостиницы, рестораны, мосты и офисы, как сквозь слой свежей краски, проступают очертания прежних городов — шведского и латышского, русского и еврейского, немецкого и советского.
Как говорит Лучший Гид Северной Европы:
“Рига — это город, у которого всё в прошлом”.
Да, наверное, Лучший Гид прав. Мне тоже Рига напоминает другие любимые мной города “прошлого”: Венецию, Ташкент, Стамбул.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Особенно Стамбул. У Риги, как и у Стамбула, есть свой “хюзюн” (печаль, меланхолия). Рига, как и Стамбул, — “Город воспоминаний”. У Риги, как и у Стамбула, был свой Орхан Памук — классик латышской литературы ХХ века, один из крупнейших реформаторов латышской поэзии, “чемпион подворотен” Александр Чак. Тот самый Чак, в память о котором Александр Дольский написал:
“На тротуаре сердце лежало,
На тротуаре, солнцем согретом.
Оно чуть дышало, оно чуть дрожало,
Мягкое, грустное сердце поэта”.
Но, если Ташкент раз за разом стирает собственное прошлое и строит поверх него новое, если Стамбул существует среди теней прошлого, то Рига живёт в декорациях исчезнувших эпох.
В Старом городе столетия стоят буквально стена к стене: средневековая готика переходит в барокко, над лабиринтом улиц возвышается древний Домский собор, а праздничный фасад Дома Черноголовых возвращает нас в ганзейский город.
Богатое космополитичное немецко-балтийское прошлое выглядывает из модерна рижской “Имперки”, подмигивает нам всеми своими масками, женскими лицами, сфинксами, павлинами, цветочками и геометрическими узорами улиц Альберта и Элизабетес и нависает над нами эркерами, фронтонами, лоджиями и балконами улицы Бривибас.
Если по Альберта гуляешь, как по страницам архитектурного альбома, то на Элизабетес и Бривибас словно пробираешься сквозь театральные декорации.
Тихое провинциальное прошлое российского губернского города проступает среди старых садов и заросших улиц района Пардаугава — рижского “Заречья” и среди деревянных домов острова Кипсала.
Даугава, конечно, не Днепр, но редкий турист залетает на её противоположный, южный берег. Туда, где вдоль бывшей дамбы аутентичные дома портового люда чередуются с особняками, перенесенными в архитектурный резерват с улиц "имперского" центра. Где через район Агенскалнс тянется улица Нометню — от православной церкви размером с добрый собор, мимо неоренессанса XX и XXI веков, мимо эталонно прекрасного и эталонно заброшенного югендстиля. А из глубины дворов выглядывают то первая рижская телевышка, то шестиэтажный гигант культурного общества местных… эстонцев. И так — вплоть до пряничной неоготики рыночного павильона, менее “раскрученного", но более живого и настоящего, чем его собрат возле Центрального вокзала.
И хоть “Московский форштадт” переименован два года назад в “Район Латгале”, до сих пор среди его деревянных домов, старых церквей и пустоватых улиц слышатся голоса русского купеческого предместья и гул еврейского местечка.
Мы пройдёмся по улицам бывшего Форштадта и полюбуемся на изящную православную церковь, где летом 1889 году крестили новорожденную дочь купца Игнатия Мухина. Девочку нарекли Верой. Спустя годы Вера Мухина станет одним из самых знаменитых скульпторов XX века. Да-да, та самая Мухина — автор советской Пьеты “Рабочий и колхозница” и, если верить легенде (а красивые легенды, как известно, фактами не портят), создательница дизайна граненого стакана.
На улице Авоту мы остановимся возле дома номер 4, где в октябре 1911 года в семье бракера по лесозаготовкам Исаака Райкина родился сын Аарон, сменивший впоследствии своё библейское имя на более привычное русскому уху имя “Аркадий”. Исаак Райкин служил на предприятии, принадлежавшем Менделю Берлину. В 1909 году у Менделя родился сын — будущий британский философ, один из основателей современной либеральной политической философии, сэр Исайя Берлин.
А если мы тихонько постучим в дверь соседнего дома, то навстречу нам выйдет “голубоглазый старик в ермолке, закрывающей наполовину лоб, с чертами важными и немного сановными, как бывает у очень почтенных евреев” — кожевенник Беньямин Мандельштам. Он сразу откроет нам дверь, даже не поинтересовавшись, кто стоит на пороге. Из-за спины Беньямина Зунделевича выглядывает его жена — пожилая женщина “в черноволосой накладке на седых волосах и в капоте с желтоватыми цветочками”, знающая по-русски одно слово:
“Покушали?”.
Старики ждут гостей. С минуты на минуту должны приехать сын с невесткой. А с ними любимый внук Ося — будущий великий русский поэт Осип Мандельштам.
“Иудейским хаосом” назовет впоследствии Мандельштам рижский еврейский мир своих бабушки и дедушки.
На территории бывшего Рижского гетто прошлое проступает не в виде башенок, церквушек и деревянных домов, а в виде звенящей пустоты.
“Я и здесь и в то же время где-то.
Здесь — дела, а там — тела, тела…
Проволока рижского гетто
надвое меня разодрала”.
И руины сожженной синагоги, где особенно остро чувствуешь, что потеряла Рига. Да не только Рига — вся Европа, весь мир. И Мемориал спасителям евреев. Наверное, самый сильный и выразительный памятник Праведникам народов мира из всех, что мне доводилось видеть.
Падающая бетонная плита, символизирующая, по замыслу создателей мемориала, смертельную угрозу, нависшую над еврейством, а как по мне, так — вообще, всю жестокость, бесчеловечность и равнодушие нашего мира. И подпирают эту плиту, удерживая ее от падения, гранитные колонны, на которых высечены имена 520 жителей Латвии, спасавших евреев во время Холокоста. 520 человек, спасающих наш мир от падения. И слова из Иерусалимского Талмуда:
“Тот, кто спасает одну жизнь, спасает целый мир”.
“Город прошлого” не отпускает меня. Я уже скучаю по Риге и уже хочу вернуться "В свой город, знакомый до слёз" — как говорил (правда, про другой город) Осип Мандельштам.
И, как через 90 лет после Иосифа Эмильевича, написал мой коллега по краеведческому ремеслу, тоже Иосиф — Иосиф Юрьевич:
“Не зажигаясь, каштанов свечи
Тают — в подобии белой ночи.
Не говорите "До новой встречи!"
Не торопитесь, прошу вас очень.
Не обещайте вернуться снова
В город, где воздух сквозит сиренью.
Пусть он теперь обольстит иного
Из неизведанного поколенья"
В статье использованы цитаты из стихотворений и прозы Александра Дольского, Осипа Мандельштама, Евгения Евтушенко и Йосефа Каца.
Автор — израильский экскурсовод и краевед
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
