"Лейзер дальбейзер": "Я по-прежнему верю в сионизм"

Недавно старейшему сотруднику Издательского дома "Новости недели" Лазарю Израилевичу Беренсону исполнилось 90 лет. Он и сегодня исправно продолжает ходить на работу и как только появляется в редакции, словно сразу становится светлее. Интеллектуал, эрудит, страстный спортивный болельщик, профессионал высочайшего класса, он является для нас символом подлинного еврейского интеллигента и доказательством того, что человек может в любом возрасте сохранять острый ум, быть популярным автором еврейского русскоязычного Интернета, осваивать новейшие технические достижения и быть в курсе всех событий. Разумеется, мы не могли упустить случая взять у Лазаря Израилевича интервью, поговорить о прошлом, настоящем и немного о будущем

Петр ЛЮКИМСОН

— Лазарь Израилевич, давайте начнем с того, с чем связаны ваши первые детские воспоминания. С какого возраста вы себя помните?

— Наверное, с детского сада. Я хорошо помню свою первую воспитательницу в детском саду в Измаиле. В семье меня называли Люсиком, а она звала меня Люстигом, то есть "светящимся". Хотя дома меня еще иногда звали "Лейзер дальбейзер" – "вспыльчивый Лейзер", из-за моего характера. Другие мои яркие детские воспоминания, уже более поздние, связаны с Израилем, где мы с мамой прожили год. Разумеется, тогда он еще назывался подмандатной Палестиной. Мне было семь лет, когда мы отправились в Палестину, и все, что я тогда увидел, было настолько не похоже на нашу жизнь в Измаиле, что навсегда врезалось в память. Многое из увиденного и пережитого за тот год я описал в своих воспоминаниях, их можно прочитать в Интернете, и потому мне бы не хотелось повторяться.

— В каком году это было?

— В 1934-м. Мы приехали не на постоянное жительство, а как бы в мамину рабочую командировку. Моя мама была председателем Бессарабского отделения организации ВИЦО. А вот папа был коммунистом этакого европейского склада и совсем-совсем не сионистом. Мама застряла в Бессарабии по пути в Палестину, когда в 1922 году вместе с сестрой и ее женихом направилась из Украины, чтобы, если калькировать известное идишское выражение, "украсть границу". Для начала они "украли границу" между Бессарабией и Советской Россией, и тут мама влюбилась в папу и так и осталась в Измаиле, а ее сестра с мужем поехали дальше. Все эти годы мать с сестрой переписывались, так как румыны никакой переписке не мешали, и тетя постоянно приглашала нас в гости. Ну, а поскольку мама была сионистской деятельницей, то ей и устроили командировку по приглашению сестры. Можно было, конечно, приехать и без приглашения, но мандатные власти требовали оставить в качестве залога большую сумму в фунтах стерлингов, гарантирующую, что мы уедем назад. И тетя с ее мужем, дядей Михелем, заплатили эти немалые деньги.

— Вам было хорошо в Палестине?

— Конечно, хорошо. Даже не то слово – замечательно! Несмотря на то, что я считался "чужеродным телом": я, галутный мальчик, а жил в семье, где росли двое детей, "сделанных в Израиле". Разница между нами была огромная. Ведь если галутного мальчика побили на улице, он должен был пойти и пожаловаться маме. А местные дети тут же давали сдачи, и эта разница была принципиальной. Она проявлялась даже в самом выражении наших лиц. И все же мне было очень хорошо, и я легко адаптировался. Отношение к маме и ко мне со стороны тети и дяди Михеля, сама атмосфера в их тель-авивском доме и на улице – все это было очень приятно. Я быстро освоил иврит, начал свободно читать и еще долгие годы после возвращения из Палестины получал домой по подписке детский журнал "Давар ле-йеладим". Кстати, недавно, перебирая в памяти прошлое, я вспомнил стишок "Где я?", который прочел в этом журнале. Начинался он с того, что мальчик ложится спать, раскладывает вещи и говорит — на иврите, разумеется: "Носки – в ботинках, ботинки на полу. Рубашка и майка на стуле, а я в кровати". Затем он просыпается утром и говорит: " Носки – в ботинках, ботинки на полу. Рубашка и майка на стуле… А где же я в кровати?!" Столько лет прошло, а вот, надо же, помню!

— А не было соблазна остаться в Тель-Авиве и как-нибудь потом погасить долг за внесенный залог?

— Разумеется, тетя и дядя хотели, чтобы мы остались, и были готовы потерять эти деньги. Но дело было не в деньгах – папа-то был в Измаиле, и мы изначально не собирались здесь оставаться. Мои папа и мама очень любили друг друга, несмотря на совершенно разные до определенного времени политические позиции.

— То есть ваш папа ехать в Палестину не хотел?

— Ни в коем случае, об этом даже нечего было говорить! Во-первых, почти вся его семья в то время была еще в России и еще не "сидела". Это потом половина отцовской семьи была истреблена немцами, а другая половина погибла в сталинских лагерях. Так что отец жил надеждой на то, что Бессарабия, в конце концов, окажется в составе Советской России. Как я уже сказал, он был коммунистом, но вступил в компартию не в России, а в Германии, когда был военнопленным. То есть он был коммунистом, так сказать, несоветского образца. Ну, а спустя пять лет после нашего возвращения в Измаил в июне 1940 года в Бессарабию и в самом деле пришли Советы. С этим периодом жизни у меня тоже связаны яркие воспоминания, хотя, конечно, иного толка.

Сразу же после установления советской власти мы узнали очень много нового. В том числе, и что такое "подселение". Мы были семьей очень среднего достатка, но жили в просторной съемной квартире и у нас была прислуга. И вот после "освобождения Бессарабии" одну из трех наших комнат вскоре занял молодой советский офицер, который, к счастью, оказался евреем. Мы тогда еще пребывали в эйфории от нашего "освобождения", а тут еще увидели офицера-еврея – дело в румынской армии неслыханное! Он быстро стал для нас своим, как бы членом семьи; обладал огромным чувством юмора и однажды произнес фразу, которую мы все любили вспоминать, особенно в период ссылки: "Мы вам протянули руку, а ноги вы протянете сами!" К моменту установления в Бессарабии советской власти я окончил четыре класса румынской гимназии, но в доме у нас говорили на идиш и по-русски. Я, естественно, много читал на русском языке, так что никаких языковых проблем у меня не было.

— А как и за что вы оказались в ссылке?

— Это — особая история, научившая меня тому, что цыплят всегда надо считать только по осени. Я помню, как драматично — можно было бы, наверное, сказать трагично, но это будет слишком сильное слово — мы переживали нашу ссылку…

— Как, кстати, ваш отец воспринял такую перемену судьбы? Сколько времени ему потребовалось, чтобы изменить мировоззрение?

— А его мировоззрение не менялось. Менялось его отношение к советской власти, но советская власть и коммунистические идеалы были для него разными вещами. Он продолжал свято верить в идеи равенства всех людей и социальной справедливости. Измаил был маленьким городом, и его взгляды были всем известны. Поэтому когда на маму донесли, что она является сионисткой, отца, видимо, охарактеризовали как "своего" человека. Выслали нас 13 июня 1941 года, то есть меньше чем через год после присоединения Бессарабии к СССР.

— Боже, как повезло!

— Видите, как вы сегодня это оцениваете! А везли нас, между прочим, в закрытых, битком набитых вагонах для скота. На пятый день поезд остановили где-то в степи, в вагоны вошли энкавэдэшники. Они стали выводить из вагонов мужчин старше 18 лет, и больше их уже никто никогда не увидел. Мой папа был единственным мужчиной в вагоне, которого оставили. Причем выводили по десять человек, говоря, что их ведут в парикмахерскую, затем вагон закрывали. Но никто не возвращался, и все очень скоро поняли, что речь идет совсем не о парикмахерской. Поэтому я до сих пор помню то ожидание ужаса на лицах всякий раз, когда открывался вагон, и начинали выкликивать очередную партию мужчин, а затем облегчение, которое сменяло этот ужас, когда двери вагона снова закрывали: "Ты еще здесь. Тебя не вывели. Значит, у тебя есть шанс, ты еще можешь остаться в вагоне". Папа остался.

Так мы оказались спецпоселенцами в песках Кызыл-Кума, и вместе с нами на таком же положении были многие раскулаченные казаки, выходцы из Западной Белоруссии и с Западной Украины и прочие. В 1942 году, когда немцы стали приближаться к Каспийскому морю, часть из них не особенно скрывала радость по этому поводу. Тогда НКВД провел очередную чистку, и многие мужчины, особенно из числа "западэнцев", куда-то исчезли. Но я не случайно сказал, что цыплят по осени считают. Потому что только потом, узнав, какой страшной смертью погибли те, кого не выслали, мы поняли, что ссылка спасла нам жизнь. Несколько лет назад я в сопровождении дочери побывал в Измаиле. У меня есть фотография из той поездки, где я запечатлен на фоне бывшей синагоги: на ней висит табличка, что сюда были согнаны и здесь убиты все евреи города.

— Из ссылки, как я понимаю, вы освободились только после смерти Сталина?

— Нет, намного раньше. В 1946 году мне предоставили возможность учиться в Чимкенте, на историко-филологическом факультете пединститута, и в 1948-м, после его окончания, я получил назначение в какой-то район Казахстана. Но там как раз была вспышка чумы, и я вернулся в Чимкент, откуда без конца шли поезда с людьми, возвращающимися из эвакуации. Никаких билетов на них не было, просто садись и езжай, если найдешь место. И вот я впихнулся в один такой поезд и почти три недели добирался до Харькова, где у меня были единственные оставшиеся в живых родственники. Там я и осел, чтобы через 41 год выехать оттуда в Израиль. А вот мои родители оставались в ссылке до 1956 года.

— Как вы воспринимали то, что происходило в те дни в стране? Скажем, убийство Михоэлса?

— Никаких иллюзий по поводу советской власти я к тому времени, разумеется, не испытывал. Но и никакой сионистской и антисоветской деятельностью не занимался, а все, что думал, высказывал только на кухне. Хотя, конечно, я помню радость, которую испытал, узнав о провозглашении Государства Израиль, то ощущение нарастающего подъема. Но мысли о том, чтобы уехать, не появилось. Да и куда было ехать, если родители по- прежнему были в ссылке?! В 1949 году я с помощью родственников устроился преподавателем русского языка и литературы в зубоврачебную школу, а еще через три года меня назначили зам. директора по педагогической работе. На этом посту я и проработал до 1968 года. В 1967-м, когда директор школы заболела, и я исполнял ее обязанности, ко мне после визита в райком вошла секретарь школьной парторганизации и говорит: "Лазарь Израилевич, надо провести собрание, посвященное осуждению нападения израильского агрессора на Египет и Сирию. Как и.о. директора вы должны на нем присутствовать". Это были первые дни Шестидневной войны. "Мария Степановна, — ответил я, — сейчас идет экзаменационная сессия, люди приходят на работу на несколько часов, так что мы просто не можем провести такое собрание. Давайте подождем конца сессии". Прошло несколько дней, и охота делать собрание у нее пропала. Но осенью пришел новый директор и поставил условие, чтобы я уволился. Думаю, он опасался того авторитета, который я завоевал в училище. Я ведь и по сей день получаю письма, теперь уже через Интернет, от множества бывших коллег и учеников. Потом пришла комиссия, и вышел приказ о моем увольнении. В той комиссии был один еврей, инвалид войны, и перед тем как было вынесено решение, я спросил его на идиш: "Что случилось? Из-за чего шум?!" "Лазарь Израилевич, — сказал он, — надо было проводить собрание об израильском вторжении". Но начальство меня ценило, и через какое-то время в министерстве для меня придумали должность методиста республиканского базового медучилища. Я курировал семь медучилищ, так что в определенном смысле это было повышение. Там же, в медучилище, я начал читать латынь, а затем преподавал ее в медицинском и фармакологическом институтах.

— Когда вы успели освоить латынь?

— Дело в том, что я изучал латынь с первого по четвертый класс, но никогда не был специалистом по этому предмету. В медучилище я читал русский язык и литературу, но потом выяснилось, что наш латинист в свое время сотрудничал с немцами, и ему пришлось уйти. Возник вопрос о том, кто будет преподавать ее дальше. Я посмотрел учебник, увидел, что латынь там чисто анатомо-физиологическая, вспомнил латинскую грамматику, а чего не знал, смог доучить. В нашем училище было очень много преподавателей- евреев. Все мы, разумеется, таскали фигу в кармане, а иногда даже позволяли себе ее вытащить. Как преподаватель русского языка и литературы я участвовал в приеме и проверке вступительных экзаменов и, насколько мне удавалось, помогал еврейским абитуриентам.

— Не было попыток уехать в Израиль?

— Нет. Даже в 1970-х, когда многие уезжали из Москвы, Прибалтики, Молдавии, в Украине была такая атмосфера, что об этом не могло было быть и речи. Но мы сохраняли связи с нашими израильскими родственниками, и в 1964 году тетя с мужем посетили СССР как туристы, а мы поехали их встречать. Спустя много лет старший лейтенант КГБ Долов, курировавший наше училище, показал мне фотографию, на которой мы в одесском порту встречаем нашу родню. Так что они все о нас знали. В 1968 году, уже после смерти отца, мама подала просьбу о выезде в Израиль для воссоединения с сестрой, но ей категорически отказали. "Какое воссоединение?! – сказали ей. – У вас здесь сын, внучка, вот ваша семья!" Лишь в 1988 году тетя мне снова прислала вызов, но к тому моменту как мы получили разрешение на выезд, мамы уже не было…

— В 1988 году в СССР были такие надежды, а вы вдруг решили уезжать…

— Это был шаг, к которому я уже давно был эмоционально готов. Я ведь от своего еврейства никогда не отказывался. Мне не раз предлагали не только вступить в партию, но и поменять имя и отчество, став Леоном Игнатьевичем, но для меня это было неприемлемо. К тому же все старики, которые нас там держали, к этому времени, к сожалению, ушли. Сам я был на пенсии. И понимал, что будущего ни у дочки, ни у недавно родившегося внука там нет. В Израиле я был готов заниматься, чем угодно, хотя в душе тешил себя надеждой, что смогу преподавать здесь латынь – не зная, что латынь израильскими медиками не используется.

— Когда вы уехали?

— В феврале 1989 года. По сути, мы были среди тех, кто открывал Большую алию. Все наши родственники здесь еще были живы, очень энергичны, и после того как мы месяц пожили в гостинице, они сняли нам хорошую квартиру в Холоне. Оказалось, что в том же доме этажом ниже живет главный редактор русскоязычного журнала "Круг" Георг Мордель. И он мне сказал: "Приходите работать". Так я начал работать корректором в русскоязычной прессе. Потом Таня Бабушкина-Вайнтрауб открыла "Новую панораму" и забрала меня к себе. Когда "Новая панорама" закрылась, в 1991 году я в поисках работы зашел в газету "Время", которой тогда руководил Эдуард Кузнецов. Он сказал, что я "стариковат", но поручил меня проверить Ларисе Эммануиловне Казакевич. Тогда я впервые в жизни увидел компьютер. Лариса Эммануиловна объяснила мне, как им пользоваться, дала текст на исправление, а потом подошла к Кузнецову и сказала: "Он нам годится!" После скандала и раскола во "Времени" я оказался в той части редакции, которая перешла на работу в Издательский дом "Новости недели". И вот с 1994 года я работаю в "Новостях".

— Лазарь Израилевич, перед вашими глазами прошла вся история русскоязычной прессы Израиля. Как вы оцениваете ее уровень? Какую роль она сыграла в истории алии?

— Я думаю, она сыграла даже не огромную, а колоссальную роль. И прежде всего, на мой взгляд, в отрезвлении новых репатриантов. Отрезвлении от заблуждений, от иллюзий. Именно русскоязычные СМИ, пусть не сразу, пусть порой не очень добросовестно объяснили, что такое Израиль, и изменили отношение новоприбывших к нашей стране. Я-то был влюблен в Израиль с момента приезда, во многом, благодаря своим детским воспоминаниям. И уже в первые дни мне врезалась в память оброненная кем-то фраза: "Израиль как зеркало: как ты в него посмотришь, так тебе он и ответит". И вот эту истину, как мне кажется, русскоязычные газеты и радио РЭКА сумели до людей донести.

Конечно, впечатления и воспоминания о русскоязычных СМИ у меня неоднозначны. Некоторое время я работал с одним очень популярным в те дни журналистом. Он в первые годы Большой алии перед выборами в кнессет затеял кампанию "Не дадим обмануть себя дважды!" Он откровенно играл на неустроенности людей, их обидах, призывал читателей посылать ему письма со своими историями, с рассказами о страданиях и переживаниях, о совершенной по отношению к ним несправедливости, и обещал, что все эти письма попадут к депутатам кнессета. Он получал мешки писем, брал из них две-три душераздирающие истории, а я утром, придя на работу, видел, как эти мешки выбрасывали в мусорный ящик во дворе газеты "Маарив". Я знаю, что многие письма содержали в себе подлинные трагедии, а для него это был просто крючок, чтобы ловить читателей и подогревать страсти, распалять чувства. Это была не журналистика, это было хулиганство.

Много лет спустя этот журналист вернулся из Европы в Израиль и зашел к нашему главному редактору Леониду Белоцерковскому. Мне нужно было зайти к Леониду Борисовичу по делу, но пока в его кабинете торчал этот тип, мне заходить не хотелось. Но дело есть дело, и в конце концов я зашел. Тут этот щелкопер подходит ко мне и говорит: "Вот кому я с удовольствием пожму руку!" "А я вам руки не подам!" – ответил я и вышел. Потом Леонид Борисович, человек совершенно иного склада и иных принципов, с удивлением спросил, чем было вызвано такое мое поведение. Не помню, объяснил я ему это или нет. Но факт есть факт: русскоязычная пресса делала и ЭТО. Стремясь обойти конкурентов, некоторые дешевые однодневные издания соревновались в том, кто подольет больше яда в такую непростую, особенно, на первых порах, жизнь новых олим. И, тем не менее, эта пресса, безусловно, сделала очень много для алии, и алия должна быть ей за это признательна.

— Как сложилась здесь судьба вашей семьи?

— Вскоре после того, как я приступил к работе в "Новой панораме", журналистка Нелли Гутина спросила меня о дочери. Я сказал, что она окончила мехмат университета, но пока не нашла работу. Нелли пообещала поговорить с приятельницей, которая работала в IBM. Потом она дала телефон этой приятельницы и велела, чтобы дочь с ней созвонилась. С того дня дочь работает по специальности, системным аналитиком, пользуется большим авторитетом на работе и, как мне кажется, в этом смысле довольна жизнью. Внук и внучка, которая родилась уже здесь, отслужили в армии, внучка в этом году поступила в Еврейский университет в Иерусалиме. Внук сейчас занимается компьютерным обеспечением завода по модернизации электровелосипедов и ездит по улицам на таком же велосипеде. Что стоит немало нервов его дедушке.

— И последний вопрос: как вам, человеку, умудренному таким жизненным опытом, видится будущее Израиля?

— Знаете, я его вижу однозначно положительным. Я не могу себе представить будущее Израиля в негативном свете, моей фантазии просто не хватает для такого прогноза. Конечно, в любом прогнозе есть изъяны, на каждый из аргументов, на которых подобные прогнозы строятся, можно привести десяток контраргументов. Я не беру на себя смелость решать, в чьих мы руках, но все же, думается, мы в чьих-то руках. И если эти руки привели евреев к идее сионизма, дали силы вопреки всему построить и отстоять это государство, сам гимн которого называется "Надеждой", то ничего плохого с ним произойти не может. Не должно! У нас, конечно, очень много проблем и внутри, и снаружи. Мы – единственная страна в мире, которую со всех сторон окружают враги. Но посмотрите: вокруг нас льется кровь, а те самые руки словно поставили вокруг Израиля какой-то заслон. В постсионизм я не верю. Я по-прежнему верю в сионизм, пусть мотивы у него совсем иные, чем те, которые были у тех, кто строил эту страну. Я убежден, что в будущем евреи переберутся в Израиль не только потому, что здесь для них безопаснее, чем где-либо, а еще и потому, что это комфортно: нормально жить среди своих, в своей семье, даже если кто-то из членов этой семьи не похож на остальных. Если бы это было не так, я бы давно посоветовал своим внукам уехать в Канаду или США. Но у них, по-моему, даже такой мысли не возникало.

"Новости недели"

Дважды взошедший в Эрец Исраэль