Обычно говорят: «Я родом из детства». У всех у нас было детство, но я родом c Севера. Якутия и Камчатка, время больших ожиданий, ошибок и прощание с розовыми очками детства
Макс РОЙЗ
На фотографиях — автор в Якутии в 1965-66 годах
На севере я понял, что самое главное, и одновременно, самое сложное в жизни – это оставаться самим собой и не дать себя увлечь никакими байками о светлом будущем, в которое почему-то нужно шагать через трупы. Теоретически Якутия и Камчатка были частью СССР, со своими обкомами, горкомами и райкомами. Но несмотря на все лозунги, провозглашаемые коммунистической партией, люди, которые там работали во многом отличались от жителей средней полосы России, а тем более таких крупных городов, как Москва и Ленинград.
Суровые природные условия и малочисленность населения, делающие любую подлянку общественным достоянием, соединились с флюидами свободы, исходившими от бывших сталинских заключенных, прошедших колымские лагеря, и оставшихся работать на севере.
Одним из них был Алексей Васильевич Шаповалов, директор рыбкомбината, по приказу которого день Великого Октября был отмечен так, как это никогда не делалось ни на одном предприятии Советского Союза.
В 1967 году октябрьские праздники 7 и 8 ноября выпали на вторник и среду. Девятого Алексей Васильевич приходит на комбинат, а там — ни души. Можно было, конечно, потопать ногами, собрать всех и дать изрядный нагоняй. Но Шаповалов этого делать не стал. Он прошел к себе в кабинет, сел за директорский стол, взял чистый лист бумаги и написал:
«В связи с тем, что наш славный рабочий класс не допил и не догулял, приказываю: «Праздник Великого Октября продлить на два дна, 9 и 10 ноября».
Расписался, повесил на Доску Объявлений и со спокойной совестью пошел домой.
Особую роль в отношении между людьми играли и коренные народности севера: якуты, эвены, эвенки, чукчи, алеуты, коряки и ительмены. Были среди них и партийно-советские работники, быстро усвоившие способность морально и политически извиваться вместе с линией партии. Но основная масса – это были бесхитростные дети, говорящие все, что они видят.
Председатель Карагинского райисполкома Корякского национального округа Виктор Алексеевия Сорокин решил проверить свои владения – в те годы начальство ездило не на «мерсах», а на собаках. Подготовили ему нарты, надежных собак и поехал он из Оссоры в поселок Ильпырь, что находится в 70 километрах от райцентра. В середине пути, в национальном селе Тымлат, он остановил упряжку, дал собакам передохнуть, а сам для своих скромных дел подошел к забору. В это время мимо проходит коряк и Сорокин, продолжая делать свои дела, спрашивает:
— Как живешь?
— Однако, холосо.
— Жалобы или просьбы какие-нибудь есть?
— Нет, все холосо.
Закончив свои дела, Виктор Алексеевич сел на нарты и продолжил путь.
Через полтора года в Тымлат приезжает комиссия из облисполкома и в клубе собирают жителей села. После доклада о заботе партии и правительства о малых народах севера, у присутствующих спрашивают:
— Как живете товарищи?
— Однако, холосо, — отвечает голос из зала.
— Может быть есть какие-нибудь жалобы или просьбы?
— Нет, все холосо, — отвечает тот же голос.
— Местное начальство вас не забывает, навещает?
— Не сабывает. Полтора гота тому назат приезжал сам предрайисполкома тобарис Сорокин, обоссал сабор и уехал.
Говоря о малых народах Севера, необходимо хоть немного коснуться истории, которая напрямую связана с именем Владимира Германовича Тан-Богораза, родившегося в семье учителя Менделя Богораза и Анны Абрамовны Богораз, происходившей из купеческой семьи. При рождении ему было дано еврейское имя Натан, а при крещении в подростковом возрасте — имя Владимир и отчество Германович. Псевдоним «Н.А.Тан» образован от имени Натан. Со временем Богораз стал употреблять псевдоним «Тан» с настоящей фамилией.
Тан-Богораз был народовольцем и последним редактором журнала «Народная Воля». В 1889 году, за участие в революционном движении, он был сослан на десять лет в Среднеколымск, нынешний Чукотский национальный округ. В ссылке Богораз стал заниматься этнографией, причем настолько успешно, что в 1894 году Императорская Академия наук включила его в состав «Сибиряковской экспедиции», снаряжённой с целью изучения жизни народностей Северо-Востока Евразийского континента.
В начале двадцатого столетия американский миллионер Джезуп профинансировал этнографическую экспедицию, в которую также был приглашен Владимир Германович Тан-Богораз. Впоследствии результаты работы экспедиции вышли в 12 томах и седьмой том «Чукчи», был написан Богоразом.
После революции Богораз вернулся в Петроград, и в 1929 году по его инициативе был образован Институт народов Севера, в котором ему была предложена должность профессора.
Владимир Германович Тан-Богоразе был глубоко убежден, что резервации – это единственный путь спасения уникальной культуры народов Севера. Эту культуру мы к глубокому сожалению растеряли, пытаясь все вместить в узкие рамки европейского образа жизни.
Все жители крайнего севера получали две надбавки к зарплате: поясной коэффициент плюс коэффициент за проработанные годы. По идее, поясной коэффициент должен был быть одинаков для всех работников региона. Но получилось так, что работники рыбокомбинатов Корякского округа получали 80, а работники Комбинатов бытового обслуживания – только 60 процентов.
Иван Гаврилович Коваленко, будучи председателем областного комитета предприятий местного управления, решил, что это несправедливо и издал приказ:
«Всем сотрудникам комбинатов Корякского округа установить поясной коэффициент в 80 процентов».
Коваленко вызвали в облисполком, то есть к его непосредственным начальникам и пытались объяснить, что изменить коэффициент может только Косыгин, который в те годы возглавлял правительство СССР.
Иван Гаврилович был потомственным терским казаком, предки которого пришли с Украины. Упертость украинцев всем хорошо известна, а если прибавить туда еще и казачью кровь, то знаменитую формулу «усралыся, но не подалыся», можно смело возвести в квадрат.
Тогда в облисполкоме решили пойти другим путем: вызвали «на беседу» главбуха управления Соломона Шнайдера.
— Я вас очень уважаю, товарищи, — отвечал на все Шнайдер, — но и вы поймите меня: Коваленко мой начальник и его приказ для меня закон. А закон я нарушать не могу.
Это история длилась два года. Переплата за это время составила примерно двенадцать смертных приговоров, который в те годы существовал в уголовном кодексе СССР – «за хищение в особо крупных размерах». Но Коваленко не судили. Пришел приказ Косыгина с достаточно интересной формулировкой: «Виновного наказать, коэффициент оставить».
Ивану Гавриловичу объявили выговор. Наказание, про которое северяне говорили, что выговор – это не туберкулез и с ним можно долго жить.
В Якутии, которая стала местом ссылки еще в 18 веке, еврейское население было достаточно многочисленным и социально разнообразным. Это была не только интеллигенция, но и рабочие. Я был дружен с семьей Абрама Рабиновича, который родился в Якутске и всю жизнь проработал слесарем в гараже строительного управления.
Камчатку начали осваивать только в тридцатые годы 20 столетия. Евреев там было мало. Чаще всего евреев можно было встретить среди морских офицеров и рыбаков.
Анатолий Гимильштейн, к примеру, был капитан-директором плавбазы «Северный Полюс», которая в 1972 году установила Всесоюзный рекорд, приняв в обработку 500 тысяч центнеров рыбы.
Иосиф Железняк был капитаном-наставником управления тралового флота.
Правда партия и правительство попыталось «исправить» еврейский вопрос на Камчатке. Случилось это в самом начале антисемитской кампании по борьбе с безродными космополитами. На гражданке евреев в массовом порядке увольняли с работы. В армии эту проблему решили по-иному: евреев-офицеров начали направлять в отдаленные дивизии Сибири и Дальнего Востока.
Много лет спустя мне посчастливилось познакомиться с одним из этих офицеров, подполковником Александром Штембергом. Он рассказал, что в 1952 году половина офицеров Камчатской дивизии были евреями.
Самым известным и почитаемым человеком Камчатки 60-70-х годов был директор областной филармонии Абрам Израилевич Маграчев, прошедший войну в авиации и награжденный тремя орденами и медалями. И для этого были достаточно весомые причины: Маграчев сумел сделать так, что Камчатка стала самым притягательным местом для звезд советской эстрады.
Руководители и артисты эстрадных коллективов всегда были отдельной и несколько обособленной социальной группой. И всем было хорошо известно, что будучи заместителем министра культуры РСФСР, Маграчев старался их защитить.
В 1952 году коллектив Паневежского драматического театра обвинили в национализме. Абрам Маграчев возглавил комиссию министерства по расследованию этого обвинения, которая полностью оправдала коллектив театра.
Однажды мы с Абрамом Маграчевым и поэтом Владимиром Цыбиным ужинали в ресторане Центрального Дома литераторов. Неожиданно к нашему столику подошел Расул Гамзатов и обращаясь к Цыбину, спросил:
— Володя, я могу сесть за ваш столик?
— Конечно, Расул, садись.
Гамзатов сел, немного поерзал на стуле и показывая на Маграчева, сказал:
— Это друг моего отца и мой враг.
— Не понимаю, Расул, — ответил Цыбин, — как друг твоего отца может быть твоим врагом?
— Понимаешь, Володя, — сказал Маграчев с таким еврейским акцентом, что ему мог бы «позавидовать» любой одессит, — я знал Расула, когда он еще бегал без штанов. А сейчас он Герой труда, депутат Верховного Совета и хочет, чтобы я называл его на «вы». А я не хочу.
Тогда же я узнал, что Маграчев открывал в Майкопе первый в истории аварский театр.
Правда, были и те, кому авторитет Маграчева не давал спокойно жить. Начальник ОБХСС, отдела по борьбе с хищением социалистической собственности, полковник Подопригора неоднократно докладывал первому секретарю обкома партии Михаилу Анатольевичу Орлову, что Маграчев допускает грубые финансовые нарушения. Но на все эти доклады Орлов отвечал: «Идите вы все на хрен. Маграчев несет культуру на Камчатку».
Зная Маграчева, я сомневаюсь, что он позволил бы себе «грубые финансовые нарушения». Но я также хорошо знал, что Маграчев давал всем приезжим актерам возможность купить красную икру, рыбу и меха по госцене, стоимость которых в те годы была раз в десять меньше, чем на «черном» рынке.
Что же касается слов «Маграчев несет культуру на Камчатку», то это были не только концерты с участием Муслима Магомаева, Людмилы Зыкиной, ансамбля «Песняры», «Дружба» и других звезд советской эстрады. Были и такие мероприятия, которые ни до Маграчева, ни после, никто не проводил. Так, например, детский кукольный театр путешествовал на собачьих упряжках по Корякскому округу, давая представление в каждом селе. Или демонстрация Московского Дома моделей на острове Беринга, население которого составляло всего 1200 человек.
Здесь видимо есть необходимость дать читателю почувствовать не природную экзотику, а повседневную жизнь населения этого острова.
Работая собкором радио в Корякском округе, я примерно раз в месяц должен был прилетать в Петропавловск-Камчатский. Весной 70-го меня в аэропорту встретил заместитель главного редактора Сергей Белов и сказал, что борт санитарной авиации через час улетает на Беринга и мне необходимо срочно туда лететь, чтобы сделать материал о пограничниках — это задание Всесоюзного радио.
Прилетаю в райцентр Никольское, делаю материал, звоню в редакцию и прошу найти возможность меня забрать. Меня уверяют, что в ближайшую неделю я уже буду в Петропавловске.
Проблемы с полетами были не только на острове Беринга. Пользуясь чукотской байкой, камчадалы любили повторять: самолеткин есть, пилоткин есть, а погодкин нет. Или, погодкин есть, самолеткин есть, а пилоткин – нет. В годы планового ведения хозяйства очень сложно было совместить эти три фактора: пилоткин, самолеткин и погодкин.
Сижу в Никольском, жду самолета, но особенно не печалюсь. У нас сложилась теплая компания: второй секретарь райкома партии Саша Булгаков, начальник милиции Жора Молов и ваш покорный. Днем читаю, а вечером мы играем в преферанс, попивая коньячок. Короче, жить можно. Потом коньячок закончился и мы перешли на водку. Чуть похуже, но тоже не критично. В один из вечеров Жора сообщает, что водка тоже закончилась. Он сам облазил весь склад и там ничего кроме тройного одеколона нет.
И вдруг за окном слышим шум и пение – идет народное гулянье. Выходим на улицу, а там человек десять изрядно бухих алеутов.
— Наверное, мухомора своего нажрались, — говорит Жора, — вот и балдеют.
Мухомор – это ядовитый гриб, который аборигены настаивают и пьют. Европеец от этого настоя бы помер, а алеуты до того, как цивилизация познакомила их со спиртом, только мухомором и наслаждались.
Жора ловит одного алеута, подтягивает к себе и нюхает.
— Нет, не мухомор, — говорит он, — видимо, эти падлы нашли бочку с виски, выкинутую на берег приливом, вот и балдеют. Это мы сейчас узнаем.
У Жоры, как и у всякого «порядочного» мента, есть среди аборигенов свои осведомители. Он ловит двух из них, ведет в отделение, но те на все вопросы отвечают: «не снаем», что вполне объяснимо. Если сказать где бочка, то Жора с дружками выпьет все и даже осведомителям ничего не достанется.
Жора не на шутку завелся:
— Завтра же эта чертова бочка будет стоять у нас рядом со столом.
В Никольское ведут всего три дороги. На каждой из них Жора поставил своих ребят, а на одной мы стояли вместе с ним.
Едет упряжка, ее останавливают, делают основательный шмон. Потом вторая, третья – ничего нет, кроме дохлых гагар. А вечером вновь бухие алеуты поют песни о дружбе народов.
Они действительно нашли бочку, но не с виски, а с ромом. И уезжая из поселка каждый алеут брал с собой 4-5 пустых водочных бутылок. Потом подстреливал несколько гагар, чье мясо не просто пахло рыбой, а воняло настолько, что бледнолицые братья и сестры к нему никогда не прикасались. В пасть каждой гагары алеуты заталкивали бутылку с ромом, бросали на нарты и спокойно провозили в поселок.
А теперь видимо необходимо что-то рассказать и из своего собственного опыта, который я бы назвал «становлением личности». В Якутию я приехал, как в те годы говорили, наивным юнцом. Сейчас это называют более точным и всеобъемлющем словом: «Козел». И я был таким козлом, что с меня можно было писать портрет Козла. За примером далеко ходить не надо. В редакции над моим столом висел отпечатанный в типографии, плакат со словами вождя: «Лучший способ отметить годовщину Октября – это выявить наши недостатки». Владимир Ульянов/Ленин.
Свято веря в ленинские заветы, я написал сценарий и поставил пьесу, в которой главным героем был комсомольский бюрократ. Пьесу признали антисоветской, меня выгнали из комсомола и с работы.
Мои первые шаги знакомства с жизнью, а не с лозунгами, начались после этого изгнания. Я видел, как люди, которые еще вчера называли меня другом, переходили на другую сторону улицы – лучше избежать даже мимолетной встречи с антисоветчиком. Но не все. Алеша Томтосов, заместитель министра национальностей в правительстве Ельцина, в те годы был секретарем комитета комсомола Якутского университета. Встретив меня на улице, он спросил:
— Я слышал, тебя из комсомола исключили?
— Исключили.
— Да пошли ты их всех на хрен. Приходи ко мне завтра и я тебе новый билет выпишу.
За билетом я, разумеется, не пошел, а выбрал более простой путь: ушел рабочим третьего разряда в Хопчагайскую геолого-геофизическую экспедицию. Работая в топографическом отряде, рубил лес, а потом в отряде сейсмиков раскладывал «косу», приемники записи колебания почвы при взрывах, которые давали возможность найти пласты залегания нефти и газа.
Через восемь месяцев меня пригласили на годовую конференцию экспедиции, мероприятие на которое собирались только руководители полевых партий и отрядов. Я не очень удивился этому приглашению, так как за время работы журналистом у меня сложились дружеские отношения со многими геологами и геофизиками. Я был уверен, что на этом форуме, мне, рабочему уготовлена роль тамады. И я был прав, но не совсем. Начальник экспедиции Валерий Васильевич Черных рассказал главному редактору Верхоянской газеты Дмитрию Яковлевичу Элякову, что у него работает журналист, который решил ближе познакомиться с жизнью, что в определенном смысле было правдой.
Конференция проходила в обычном режиме – часа два болтологии, затем банкет, который назывался второй завтрак, потом — обед и ужин, зачастую переходивший в первый завтрак. На третий день Черных спросил, был ли я в редакции? Получив отрицательный ответ, он попросил отложить все дела и немедленно идти к Элякову, с которым он уже договорился.
Прихожу в редакцию, меня встречает симпатичный якут лет сорока и после общих слов начинает рассказывать о газете, а заканчивает тем, что предлагает мне сначала должность заведующего отделом, а потом — ответственного секретаря.
Формат региональных газет Якутии был одинаков, основу составляло русское издание. Якутское издание выходило отдельно, но фактически это был перевод с русского.
Выслушав Элякова, я сказал, что у меня есть свое видение газеты и я убежден, что претворение в жизнь моих идей принесет нам читательское одобрение. Если я действительно нужен газете, то готов пойти редактором русского издания.
— Я бы с удовольствием вас взял, — сказал Эляков, — но редактор русского издания одновременно является и заведующим отделом партийной жизни, а вы не член партии.
— Очень жаль. Значит, не судьба мне менять экспедиционные 500 рублей на редакционные 170. — Я направился к двери, но Эляков остановил меня.
Мы вместе поднялись на второй этаж, где располагался региональный комитет партии и вошли в приемную первого секретаря Юрия Павловича Терентьева, который нас принял через несколько минут.
— Мужики, — сказал Терентьев, — времени у меня в обрез, что у вас?
Эляков начал рассказывать обо мне, но Терентьев перебил его и спросил:
— Короче, парень нужен газете?
— Очень.
— Так переименуй отдел партийной жизни в пропаганду, а мы на бюро все утвердим.
Где еще в СССР ради не просто беспартийного еврея, а изгнанного из комсомола за постановку антисоветской пьесы, меняли название отдела, чтобы назначить его редактором русского издания? Такое могло произойти только в стране под названием Север.
Электронный адрес автора: [email protected]
