Фрагменты из документальной повести "Мой номер 92704"
Георг МОРДЕЛЬ
Продолжение. Начало здесь
… Появляется офицер, орет:
— Aufstehen! Los! Los! Встать! Давай! Давай!
Идем колонной по четыре. Еще один плац. Вокруг него вышки. На каждой пулемет. Двойная стена колючей проволоки и перед ней проволока витками с фарфоровыми изоляционными колпачками — через эту проволоку пропущен ток.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Останавливаемся перед бараком. Дверь открыта. К нам подскакивают трое в полосатом, у каждого на рукаве черная повязка с белой надписью "Kapo". Орут что-то на польском языке. Бьют, но мы уже пресыщены, не обращаем внимания и стараемся как можно быстрее протиснуться внутрь. Там нары в три этажа. Все занято. В толпу "бесплощадных" врезается капо, лысый, без двух передних зубов. На пальцах у него кольца. В руке дубинка.
— Тихо! Я научу вас, как себя вести! Брать одеяла и ложиться! Марш, марш!
Его помощнички — те трое, которые устроили нам прием, — швыряют в нас армейские одеяла.
Капо блока (по-немецки Blokalteste — староста барака) вопит:
— Лечь! Укрыться! Одеяла на себя! Не пихать под себя! У-у, скоты! Тихо!..
И — по ребрам дубиной и ногами в увесистых ботинках!
Он убил бы кого-нибудь, но среди нас есть отчаянные парни, скорей всего, польские бейтаровцы, ушедшие в 1939-м от немцев в Литву. Они тихо так зажимают старосте рот и глаза, дубинка летит в окно, все лежат, никто ничего не видел.
Староста, его имя Карел, онемел. Хотел сдуру бежать, звать немцев, но остановился. Какой же ты капо, если у тебя отняли дубинку? Уходит, затаив волчью ненависть. За ним удаляются его "шестерки".
Пол скрипит. Из-под дверей тянет сквозняком…
- БЛОК НОМЕР ЧЕТЫРЕ
В лагерях бараки называли блоками. Местные старожилы, польские подпольщики, объяснили нашим полякам, что капо по-итальянски — голова. В лагере — какой-нибудь начальник. Имеются строевые капо, блочные, кухонные, овощной базы и так далее.
Про Карела говорили, что он с зеленым треугольником на номере — то есть уголовник, потому что был вором в Кракове. Если отбудет срок, вовсю стараясь угодить немцам, свои пять лет, может стать вахмистром. Но не доживет. Почему? Либо убьют из-за угла, уже бывало, либо, что столь же вероятно, немцы до конца года выкинут белый флаг. На ихнего бесноватого 20 июля совершили покушение. Не сдох, к несчастью. Но сдохнет обязательно.
— Это плохо! — вмешался кто-то из наших. — Его надо посадить в клетку и возить по Европе.
Разговор происходил в двадцатидырочном нужнике. Все нужники в концлагере были такие же: деревянное сооружение, сиденья с двух сторон, в сиденьях вырезаны дыры. Никаких дверей. У входа предостережение: "Нужду справляют 5 минут. Кто сидит дольше, того выкидывают" (5 Minuten wird geschissen, wer langer sitzt wird rausgeschmissen".)
Такие же уборные и надписи были на аэродроме в Зокняй, куда нас водили на работу из гетто.
Там не пропали. Не пропадем и здесь.
* * *
В Штутгофе красиво. Бараки покрашены в розовый цвет. Перед бараками газоны. На клумбах покачиваются цветы. Дорожки посыпаны щебенкой. Плац, где проходят построения, тоже посыпан щебенкой. Посидишь на этих ярких камушках минут пять на ягодицах, боль пронзает от пяток до затылка. А мы сидим на щебенке. Весь плац полон сидящими. Капо натренированным оком следят, чтобы сидели мягкими местами, не на ладонях или пятках.
Утром, едва занялся свет, в барак ворвался Карел с новой дубинкой и его команда — и ну драться. Били ногами, палками:
— Подъем!
Погнали к умывальнику. Труба с сосками по обе стороны. Под ними — желоб. Вода холодная и хлорированная. Чтобы не пили. Мыла — никакого. А они орут:
— Мыться хорошо! Грязный сброд!
И не уйдешь, пока тебе не заглянут в ухо, не важно, мальчик ты или старше самого Карела. Если ухо ему не нравится, он съездит по уху. Некоторые оглохли навсегда.
Я увернулся от удара и выскочил на плац. Там уже расставляли народ шеренгами по десять — и:
— Садись!
И по зубам, по зубам!
Боль от камней пронзает тело. Начинаешь перекладывать его тяжесть с боку на бок. Весь плац медленно переваливается с боку на бок.
Капо довольны. В том-то и задача щебня, чтобы узники переваливались. Слабые не выдерживают. Ложатся на спину или на бок. Таких тут же выволакивают — и прощай, мы его уже не увидим. Процедура эта у них называлась "Darwinschule" — "Школа Дарвина".
Капо удивлены. Уж очень стойкая партия попалась. Процедура была рассчитана на необученных, выхваченных из домашних условий, а мы прибыли из гетто. Наши ряды многократно прореживали, в последний раз — 5 ноября 1943-го — увезли детей и стариков.
Старший капо приказывает:
— Ein Lied! Песню!
И уже полезла его свора в гущу, била ногами, палками, пока кто-то не спросил, а какую песню желаете?
И в самом деле, нельзя даже от арестантов требовать, чтобы пели не сказать что.
— Хороший песня! Русский! — решает обер-капо.
Литовский у него ужасный, но понять можно.
Снова голос из гущи:
— Русские песни — маршевые.
— А! — говорит обер-капо. — Встать! Шагать! Запевай!
Встаем, шагаем по четыре в ряд, поем "Катюшу". Капо доволен. Кто-то из наших запевает "По долинам и по взгорьям", а за ней и вовсе "Если завтра война, если завтра в поход". Немцы не понимают слова, но музыка им нравится. Капо-поляк бежит к своему начальнику, по фигуре видно — намерен настучать. Но на краю плаца показывается офицер со свитой.
Среди нее — вот чудо! — полосатик в модном костюме, в плечах вата, талия перехвачена, пиджак двубортный с пуговицами по обе стороны, брюки со стрелками, в руках кожаный портфель.
— Stillstehen! Ruhe! Mutzen ab! (Стоять смирно! Молчать! Шапки долой!)
Капо бегут рапортовать. Офицер ходит по рядам. Смотрит на ноги. Внезапно бьет моего соседа носком сапога по колену. Человек падает.
— Убрать! — кричит офицер.
Несчастного выволакивают из рядов. Он уже не доживет до свободы.
Офицер ходит по рядам. Солнце висит над головами. Людей качает. Мы ничего не ели со вчерашнего дня.
Немцы уходят. Капо выносят столик, заключенных вызывают к столику по одному. Каждому выдают иголку с нитками — пришивать номер. Евреи получают белый лоскут, на нем желтый треугольник слева и номер черной краской. Пришил лоскут — сдай иголку, иди в барак, дадут обед.
В бараке стоит термос, крышка открыта, староста разливает суп. Вонь от супа отчаянная. И принять его не во что.
Карел срывает с моей головы шапку и льет в нее суп. Увертываюсь от пощечины и выхожу из барака. Глотаю мутную баланду: бураки и хлебные корки.
Куда же девать мокрую шапку?
Из барака выходит папа. Осунулся, лицо зеленое. Как же он выживет? У него диабет. До войны мама кипятила шприц, колола папе инсулин. При советской власти это делала на заводском медпункте сестричка Шули.
— Пойдем к умывальнику, помоем шапки.
— А можно?
— Попробуем. Здесь все узнаешь на своих боках.
Идем к умывальнику. Карел скашивает глаз, но ничего не говорит. Значит, можно.
Помыли шапки.
Держим в руках, просушиваем.
Толпа растет.
Приходит шестерка:
— Эй вы, литовское быдло! Можете погулять по лагерю.
Утром держали кучно, убили бы, если бы вздумал гулять. А теперь отпускают. Многие боятся отойти от блока. Оттуда выскакивает Карел:
— Гулять, вонючий сброд! Кому сказано?! Вы мне мешаете спать! Schweinehunde!
Не ищите в словарях, что такое "швайнехунде". Найдете свинью и собаку. Свинских собак в природе нет. По эсэсовскому смыслу есть пес, вонючий, как свинья.
Идем гулять. Сработала система канонов. По правилам лагерного режима заключенный должен работать. Нас не повели на работу, а капо после обеда (для них была отдельная столовая) хотели спать. Им разрешалось оставаться в блоках в то время, когда рядовые "свинособаки" работали где-то вне блока. Вот нас и погнали шляться по лагерю.
Начали с плаца. Большой! 500 шагов вширь, 400 в длину. Слева блоки, справа — колючая ограда. За плацем какие-то строения, огороженные заборчиком, на калитке написано: "Только для заслуженных заключенных!"
Не успели удивиться — что такое заслуженные заключенные, кто такие? — как появились чужие капо и погнали нас назад. Папа направился к колючей ограде. По ту сторону тоже был плац и там гуляли женщины. Мы подошли как можно ближе и увидели маму. Она стояла у проволоки и высматривала своих. Нас разделяло метров десять: два ряда колючки и проволока под током. Часовые с вышек безразлично взирали на происходящее внизу. Режим их не касался. Они отвечали за то, чтобы никто не сбежал из лагеря.
— Милли!
— Илья!
— Ну, как вы?
— Ничего. Утром выдали номера.
— У нас тоже. Умер портной Бухман.
— Сказать его дочери?
— Не надо. Пусть думает, что он в другом бараке.
…Солнце начинает садиться. Всего, что хочется сказать, не скажешь. Плакать бесполезно, только расстроишь родного человека.
Капо орут:
— Новички, строиться! Вечерний апель (пересчет)!
Стоим на плацу. Приходит немец с велосипедом. Кладет его на щебенку. Ходит по рядам, пересчитывает, будто мы могли испариться.
После апеля дают ломоть хлеба и разрешают напиться в умывальнике. Во рту остается запах хлорки. Перед сном разрешается сходить по нужде. Днем за это били. Приперло — ходи куда можешь. Многие сходили в свои шапки. Теперь пытаются отмыть их.
Карел говорит своим мальчикам:
— Видели? Не едят свинину, а сами хуже свиней!
Перед тем, как разрешить человеку взобраться на нары, Карел обнюхивает шапки. У кого воняет, те будут спать на полу.
Отца и меня направляют на нары. У нас шапки чистые.
На нарах лежат сенники. От солдатских одеял разит карболкой. Немцы боятся вшей — вши разносят сыпняк.
Нары двухместные, но лежать приходится втроем. Все же лучше, чем на полу.
Шепотки:
— В Штутгофе нет крематория.
— Это рабочий лагерь.
Врывается Карел:
— Кто тут разговаривает, когда я приказал спать?
- РАЗГРУЗКА
За окном — ночь. Прожектор высвечивает каждый камушек.
Нас куда-то ведут. Охранников мало. Собак с ними нет. Холодно. Эсэсовцы в шинелях. Мы — в тонких полосатых куртках без нижнего белья.
— На работу?
— Молчать!
Проходим под каменной башней. Улица. Приводят в большой барак, а там — столовая. Столы покрыты клеенкой. На столах лежат миски. Стоять такая миска не может — она сделана в виде шара, разрезанного пополам. Складываем две половинки: точно — шар. С половинкой надо идти к окошку раздачи. Повар наливает нечто похожее на кофе. Бросает туда по таблетке сахарина. Другой кухонный капо в другом окошке выдает ломоть хлеба и кружочек мармелада.
Небывалое дело! Сидим за столами и едим не спеша. Никто не подгоняет. Это концлагерь? Что-то не то…
С тревожным чувством выходим строиться. Ведут к воротам. Не к тем, через которые мы въехали, а к парадным. Эти ворота железные с узором. По сторонам клумбы с цветами. Поодаль — кирпичный дом. Над ним развевается черный флаг с буквами, похожими на молнии или четверки, а это руническим шрифтом — SS — Schutzstaffel, охранное подразделение. Потом спуск, деревянная лестница и железная дорога.
На рельсах ждет эшелон. Десять вагонов.
— Ausladen! Выгрузить!
Эсэсовцы не утруждали себя долгими пояснениями. Длинное предложение невозможно выкрикнуть. Одно слово звучит, как удар хлыстом.
— Выгрузить!
В вагонах чего только нет: ботинки, шубы, картонки, ящики, тюки кожи для сапог и банки с краской.
Часть населения гетто работала в ведомстве военного снабжения. Там был свой порядок — сапоги складывали с сапогами, краску — с краской. Кто-то из знатоков крикнул:
— Складываем раздельно!
Начали разносить и получили за это прикладами по ребрам. Не так! Вагоны нужны для победы! Поезду некогда ждать, пока мы будем копошиться. В концлагере свой порядок: "Вали валом, потом разберем!"
Несведущие люди разглагольствуют о немецкой аккуратности. Болтовня. Когда шубы валят в кучу вперемешку с тюками кожи и туда же швыряют деревянные ящики, какая уж аккуратность.
Большого ума у СС тоже не было. Стал бы умный солдат тратить столько физических сил, размахивая винтовкой (5 кг!), чтобы объяснить нам, как надо работать? Умный выразил бы приказ десятью словами и потом наблюдал бы, как он выполняется. А эти болваны потратили десять минут, чтобы дубасить две сотни людей прикладами, метаться по песку вдоль рельс, надрывать глотки, пока мы поняли, чего они хотят.
Вагоны быстро пустели. Мы разгрузили бы их за час. Но нет, сработала традиционная " система": заключенный, что бы он ни делал, обязан страдать. А раз так, немцы принялись вопить:
— Los! Los! Mach dalli!
"Лос! Лос!" — значит "давай, давай!" А "далли!" не ищите ни в каком словаре. Это эсэсовский жаргон и значит "Быстрей!"
Наверно, прозвучит нелепо, но когда парнишка в зеленой шинели, старше меня года на три, съездил меня по шее, я обиделся. Я ведь старался! Работал хорошо. А меня — по шее?!
Я обиделся и десятки других тоже. А обидевшись, мы изменили стиль работы. Мы умели менять его. За три года нам пришлось иметь дело с разными немцами. Мы налегли на темпы. Не ходили, а бегали. Не дышали — хрипели. Не брали вещи, а хватали. Устраивали свалки. По шесть человек наваливались на одно пальто. Рвали из рук в руки. Несли не к ближней кучке, а в дальний конец, бегом возвращались к вагонам, сталкиваясь лбами в дверях… Со стороны могло показаться, что соревнуются сумасшедшие, которые поверили, что тот, кто кончит первым, получит свободу.
Немцы бегали с нами. В шинелях, с противогазами на боку, с винтовками за спиной и касками на головах. Через полчаса они выдохлись. Махнули на нас рукой и уселись на шпалах.
Тогда сели и мы. Потом уже работали без окриков.
- НОЧНОЙ НАЛЕТ
Сон долго не приносит успокоения узнику. Это не тот сон, когда человек, хорошо поработав, ложится в чистую постель и, чувствуя приятную усталость, закрывает глаза. На нарах, где вместо двух спят трое, не повернешься, не расслабишь застывшие мускулы, саднят и кровоточат ссадины и ушибы. Все тело ломит, в желудке жжет, и ты не спишь, а дремлешь, как зверь, постоянно ожидающий нападения. И мелькают у тебя перед внутренним взором сапоги и пальто, ящики и тюки…
И вдруг:
— Аларм! Alles auf! Тревога! Всем встать!
Корректоры, не исправляйте язык SS. Он был особенный. Как лай и вой.
Карел и его мальчики стаскивают спящих с нар. Выстраивают в проходах. Кого не удалось втиснуть между нарами, выводят в коридор. Свет в блоке потушен. Капо присвечивают фонариками, как билетеры в кино.
В коридоре почти у самых дверей есть оконце. Видно, что по всему лагерю погашен свет. Где-то на большой высоте проходят самолеты.
— У вас уже были здесь налеты?
— Да. В мае.
— Летают, сволочи! Они себе пролетят, а ты стой. Утром все равно погонят на работу.
— Может, написать Черчиллю, чтобы не летали?
Самолетов много. Знают ли летчики, что под ними лагерь?
— Как думаешь, это русские?
— А кто их знает…
— Хорошо, чтобы русские. Если русские, значит, скоро придут…
- ЗАСЛУЖЕННЫЕ УЗНИКИ
Апель. Тот же шарфюрер (унтер) с собакой и велосипедом.
— Пять человек, самые молодые!
Страшно выходить из рядов. В концлагере плохо быть самым молодым и самым старым. Слабы. Плохо работают. Зачем их кормить? В печку проще.
Немец повел нас вон с плаца. Папа смотрел мне вслед, и слезы стекали по его небритому лицу.
Нас привели на кухню. Не ту, где готовили бурду, а в ту, где варили для "заслуженных". Повар выдал нам ножи, велел чистить картошку. Мы сидели в загородке из проволочной сетки, как куры, которых везут на базар, и чистили картошку. "Заслуженные", позевывая, выходили из столовой. Многие курили. У некоторых на запястьях были часы. Мы дивились во все глаза.
Последним из столовой вышел старый человек, прямой как палка, и пошел себе по хрустящей гравием дорожке.
— Министр! — с почтением сказал повар, принимавший картошку.
— Министр?
— А ты думал, его положат рядом с тобой на солому?
— Господин капо…
— Ну?
— Можно попить воды?
— Надо говорить: Kuchenkapo (шеф-повар). Воды? А жрать хотите? Так бы и говорили. А то "воды, воды"…
Ушел и вернулся с ведром, а в нем вареный горох со шкварками!
— Не могу смотреть, как дети голодают. Всякое видел, ни за грош резал людей, но чтобы дети голодали…
— Господин кюхенкапо, а завтра надо чистить картошку?
— Завтра исправят машину. Она без вас почистит.
В уголке загона лежала пустая бутылка из-под лимонада. Я натолкал в нее, сколько влезло, горошин…
Продолжение следует
