Проведать маму

Две пули в бетонной стене

Владимир ТАРТАКОВСКИЙ

 

1.

В субботнее утро гулять по центру города прогулочным шагом невозможно: все несутся, как кони, и тому, кому спешить некуда, приходится подчиняться общему ритму – озабоченному галопу, с остановками у распродаж и очередей.

Как будто смысл выходного дня в сэкономленном тридцатнике или в Макдональдсе, запитом фирменной колой.

Паша свернул на Краснопольскую, но, не пройдя и квартала, ноги сами остановились и, немного потоптавшись у киоска, скорей вернули тело обратно, на людный проспект: здесь безопасней. Хотя, голова прекрасно понимала: финиш, дергаться смысла нет. Вообще, смысла больше нет ни в чем, от братанов не спрячешься. К этому шло с начала августа, даже еще раньше, с середины июля. Но тогда еще была надежда. Которая гасла, как свеча. Именно, как свеча – иногда вспыхивая, но все сокращаясь и сокращаясь…

А в понедельник от надежды не осталось ничего. Пашин звонок – жалкая, обреченная попытка выпросить еще одну, последнюю неделю – наткнулся на издевательски безразличное: “Ошиблись номером”, сказанное знакомым Жорикиным голосом. Братан даже не спросил: вдруг, в последний момент, клиент нашел бабки и хочет вернуть долг. Просто не захотел говорить.

Это был приговор: если возврат долга не актуален, значит должник на мушке. Все четко и отлажено, как в немецком станке. Паша долго смотрел на погасший экран мобильника, потом – в потемневшее окно, на свое мутное отражение. Потом вышел на улицу, стрельнул сигарету, постарался наполнить себя дымом. Стало полегче. Дома попросил у Светки таблетку, запил коньяком и отрубился.

Спасибо Светке: никаких вопросов, поняла, что копать не стоит. Но и тогда Паша не думал, что все случится так быстро.

* * *

Он шел по радостно-суетливому проспекту, а невозможная, нелепая, мысль о скорой неминуемой смерти оставалась снаружи, кружила где-то рядом, не устроившись в Пашиной голове, где привычные чувства и мысли еще занимали свои обычные места. Взгляд почти машинально фиксировал встречавшееся на пути: рекламу, женщин, новые вагоны трамвая.

Сдержанно рыча, машины двигались от светофора к светофору. Белого Фиата “Уно” среди них не было.

* * *

Тысячный, миллионный раз Паша вспоминал начало марта, ощущение упавшей в руки звезды: небывало удачную сделку со Стальдеталью – серьезной фирмой, для которой шесть немецких лазерных станков – почти рутина, фирмой, которая не исчезает за момент и не мутит воду, платит все четко – по договору и вовремя. Мелкому импортеру отверток и дрелей светил фантастический “плюс”, процентов сорок, и еще важнее – подъем в солидную лигу. Поставщик Стальдетали– это вам не Вася с базара, это серьезный импортер, которому можно доверять.

И поначалу все катилось без проблем: кредит, договор, гарантия банка, предоплата, перевод, отгрузка. Паша нанял еще одного продавца, почти не появлялся в своем магазине, заморозил все проекты, занимался только станками, не оставлял их ни на час. Единственное, в чем он может себя упрекнуть: пожлобствовал на страховку “де-люкс”, сделал обычную (почти втрое дешевле), покрывавшую только хищение или любой физический ущерб. Разумеется, забастовки и бюрократия под эти статьи не подпадали. В остальном дорога казалась надежной. И привела в пропасть.

Несколько лажовых случайностей, непредвиденных моментов, собравшихся в цепочку, стянувшуюся на шее смертельной петлей. Началось с ошибки при погрузке в Кельне (надо же, скрупулезные немцы внесли не тот код!), потом скачек евро и подлое изменение польских таможенных правил и налоговой сетки задним числом.

Паша дважды ездил в Польшу, видел и даже трогал свой вагон. Как волны о гранит набережной, бился о самодовольные улыбки. Заискивающе улыбаясь в ответ и путаясь в наспех выученных польских словах, пытался уболтать и даже подмазать панов, но так и не смог разубедить шляхту, что работает только на себя и не является путинским агентом.

Поляки злорадно улыбались русскому бизнесмену и не принимали никаких исправлений: всю сопроводиловку пришлось оформить заново – нотариус, налоговые марки, вся такая хрень.

А когда все было исполнено в лучшем виде и контейнер стоял на платформе – бах! – забастовка долбаных железнодорожников. Короче, полный прокол везде, где только возможно.

Надежда неотвратимо таяла.

Паша ходил, как прибитый, не мог играть с дочкой, старался не смотреть на жену.

Спал в гостиной, под пледом, почти не раздеваясь.

Любой сигнал мобильника о поступившем сообщении зажигал в душе искру надежды: вдруг это уведомление о продвижении контейнера?

Нет.

Нет, нет и нет.

* * *

В начале июля, перед Наткиным Днем рождения, нарисовалась конкретная альтернатива.

Первый вариант: отказаться от всего, расторгнуть договор, оставить (то есть подарить) Стальдетали банковский гарантийный чек на восемьдесят четыре тысячи евро, и вернуть застрявшие в Польше станки, чуть ли не по цене металла, тем же самым фрицам, у которых они были куплены. В этом случае Паша терял весь наработанный за годы капитал и очевидно, становился банкротом. Но банкротом с долгами нормальному, легальному банку, которые реально погасить за еще несколько лет упорной продажи дрелей и плоскогубцев.

Второй вариант: спасать сделку – ждать прохождения вагона, а пока, полностью вернуть Стальдетали полученный задаток – до прихода контейнера. Но эти деньги нужно было где-то взять. Вернее, не где-то, а у только конкретных братанов, больше нигде. А знаться с братанами опаснее, чем танцевать ночью на карнизе. Все известные Паше обращения к братанам заканчивались или плохо, или трагически.

2.

Идти к братанам не хотелось. Но похерить заработанное за многие годы и стать банкротом, значило расстаться с надеждой. Паша сделал новый обреченный ход: отправился в Стальдеталь, подмазал, где надо, и добился приема у конкретной дамочки. Дамочка с виду была приветлива, напоминала детскую врачиху. Паша решил, что это зацепка и с первых же слов стал унижено плакаться и просить отсрочку, потому что в этом заказе все, заработанное за восемь лет, плюс банковская ссуда. Без отсрочки придется за копейки оставить станки у немцев, и потом всю жизнь выплачивать долг банку, или занять у братанов – и возвращать им. А проценты у братанов самые пиратские, и они не знают жалости. А у Паши жена и дочка. Дочка в садике, но уже учится на скрипке. Он показывал фото и умоляюще просил отсрочку на два месяца. Тем более что новый цех Стальдетали еще не готов и, если станки придут вовремя, будут ржаветь среди мусора, напрасно занимать производственную площадь.

Дамочка сосредоточенно смотрела в экран, временами трогая клавиатуру, но иногда отрывалась и сочувственно кивала, так что Паше уже казалось, что желанная цель достигнута. В конце концов даже крутая директриса – тоже человек, тем более что – дамочка. Но вот, она оставила клавиатуру, конкретно повернулась к Паше корпусом, и выяснилось, что законы экономики так же абсолютны, как законы математики. Так что даже ради спасения жизни человека и всего мира, дважды два не дадут пять, а только четыре.

“Поверьте, Павел, я вам сочувствую! Но поделать ничего не могу. Вы, как бизнесмен, должны понять, что договор – не игрушка, это закон, принятый сторонами – такой же, как таблица умножения. Если менять договор по ходу событий, рухнут деловые отношения. То есть вся экономика”.

Конечно, это была пустая демагогия, и Паша, подавив желание трахнуть сучку по голове, прикидывал, как бы подипломатичней предложить ей стать совладельцем своей компании Техноимпорт. Но что есть Пашина компания для экономического директора Стальдетали?

Выходя от дамочки, Паша испытывал сильное желание выпить. Но это было бы дешевкой – малодушным бегством от реальности. Паша позвонил жене, сказал, что заберет дочку из садика, и повел Натку в зоопарк.

3.

Братаны взяли посмотреть мобильник, ощупали в смысле прослушки, но, в общем, встретили нового клиента по-доброму. Паша рассказал о своем деле, показал договор со Стальдеталью. Братаны сочувственно качали головами, хлопали Пашу по плечу, плеснули коньяку, поговорили за жизнь и о бабах, как с корешем. Поинтересовались личными подробностями, заодно рассказали пару смешных случаев, случившихся с непослушными клиентами. Один из братанов, очень амбалистый и явно обкуренный, долго и проникновенно трепался в духе эконом-директорши Стальдетали.

“Я говорю ему: Брат! Я же тебя люблю! Я, бля, за тебя, знаешь, как переживаю! Все равно как за себя! Но ты, бля, пойми: нельзя идти против правил! Это, бля, то же самое, что упереться рогом в стену. Деться некуда, брат! Нам с тобой, двум братанам, деться некуда. Если ты не прокашлял, и я тебя отпущу, мои же кореша будут на меня же в обиде. Потому что правила – это святое, дороже бабла. Если хоть один раз их похерить – все, бля, их больше нет вообще. И тогда – абзац, идем домой сосать лапу. Нет у нас выбора, брат! Если вовремя не прокашлял – будешь наказан, третьего не дано. Так что прости, брат, у меня к тебе на личном уровне – ничего, бля, и даже наоборот. Мне, брат, за тебя больно, почти что как за себя. Но я ж солдат невидимого фронта, и у меня есть свои командиры. Так что прости, брат… Ну, и сделал все, как положено. Наказал. Думаешь, это просто? Человек – вот он, красавчик, ничего против меня не имеет, а я ему делаю нехорошо”.

Другой братан приобнял Пашу одной рукой и зашептал на ухо:

“Я – Жорик, твой ведущий. Все вопросы – ко мне, ты понял, да? Если бабки к сроку вернуть не сможешь – не понтуйся, подождем. Но условия будут другие. Убежишь – найдем, плюс ответит семья. Дернешь с семьей – ответят родственники, плюс найдем и вас. Наказать должника нам важнее, чем бабки вернуть, ты понял, да? Ментовка и прокуратура – наши, но, если стукнешь – покойник. Сразу или через год, на зоне или в Африке, но сделано будет. Короче, главное – с нами не темни. Зато, теперь мы – одна семья! Для тебя я всегда на проводе. Если сразу не отвечу, то перезвоню. Никаких гнилых разводок, все решаем конкретно и без шума. Любые твои терки с фраерами, с ментами, с соседями, с женой – только свистни – все утопчем, погасим, разрулим в лучшем виде. Ты понял, да?”

4.

Близких родственников у Паши не было, а дальние жили достаточно далеко. Но была семья, даже вроде как полторы семьи. Три поколения женщин: мама Элла, жена Света и дочка Наташка. Каждая – по-своему дорогая и любимая.

Света преподавала английский, и это бывало полезно при переговорах с китайцами и особенно при заполнении формуляров. Но главное, она тонко чувствовала ситуацию и ориентировалась – кто чем дышит, с кем каким тоном говорить, кому как улыбнуться. Обычно она была в курсе Пашиных проектов, но в проблемных моментах быстро входила в панику, играла отбой и сомневающийся Паша обычно слышал привычное:

“Нафиг, брось, не связывайся! Нужны тебе эти напряжения? Заработаешь на чем-нибудь другом”.

Или, еще лучше:

“А, пусть они подавятся!”

И бесполезно было объяснять, что “они”, противная сторона – мелкие импортеры, вроде Паши, и крупные оптовики – не будут давиться, а все с аппетитом сожрут, если Паша “оставит” и “не станет связываться”. Конечно, можно без напряга получить из Китая контейнер инструментов, дрелей, болгарок, или даже шлифовальных машин. Но и наварить на них невозможно: с миру по нитке, минус налоги. То ли дело: поставить Стальдетали немецкие лазерные станки. Если бы все прошло гладко, нарисовался бы кусочек, как за два хороших года. И вышел бы тогда Паша на совсем другой уровень. Если бы…

Света, формально записанная совладельцем фирмы, знала в общих чертах: огромная сделка, контейнер застрял в Польше, и Паша занял у братанов, чтобы возвратить Стальдетали ее задаток. Но ни о конкретных процентах, ни о смертельной каре, нависшей над неплательщиком, жена не знала.

Есть вещи, о которых лучше не знать даже самым своим.

Но с каждым днем неприхода контейнера и приближения к крайнему сроку, становилось все ясней: нужно ввести Светку в курс по полной программе – показать договор с железной дорогой и со Стальдеталью, имена и телефоны для связи, номера счетов. При этом, конечно, не паниковать: “Если со мной что-то случится”, а сказать что-то вроде: “Нечего, барышня, за мужем прятаться, пожалуйте на сцену, будете главным психологом в переговорах”.

Надо было, но не пекло. Легче было отложить, чем сделать.

Вот и дооткладывался.

5.

Привычный город показался родным и дорогим.

В новом веке проспект мало изменился. Появившиеся в начале девяностых киоски съехали на смежные улицы, а многие магазины вернули старые названия советских времен Пашиного детства: “Центральный гастроном”, “Мясо, колбасы”, “Кондитерская”.

Эти стены, витрины и деревья, конечно, помнят маленького мальчика, гордо шагающего между родителями с коробкой нового конструктора в руках, помнят студента, отрешенно бредущего в утреннем тумане после романтической ночи.

И еще совсем недавно – не прошло и полгода – Паша носил здесь на плечах Натку, сидел в кабачке с приехавшим из Штатов Толиком и невзначай, как об одной небольшой удаче, упомянул о договоре со Стальдеталью на поставку лазерных станков.

В школе Толик был математиком, победителем олимпиад, и еще учась в институте стал работать в айтишной фирме.

Но местные горизонты казались узки, и Толик рванул в Штаты. Где, как ни странно, занялся продажей надгробий.

“Американцы снаружи страшно конкретные и деловые, – улыбался Толик. – А внутри наивные и романтичные, как дети. Прикинь: мужику лет сорок, а его жутко волнует, из какого именно мрамора будет крест на его могиле. Сумасшедшие бабки заплатит, но – чтобы был итальянский, розовый и без прожилок. Ну, попал ты в рай, или в ад, но тут-то тебя по-любасу нет – не видишь, не слышишь, не знаешь! Так какая тебе разница, что тут без тебя? Хоть у всех рога выросли, хоть Китай все захватил – тебе-то что?”

Тогда Паша не обратил внимания, а теперь все чаще вспоминает слова великого математика. А застрявшие в стене пули еще сильнее заострили вопрос: что, если станки придут, а его, Паши, уже нет? Как Светка сориентируется, получит ли все за станки?

Нет, ему не по-любасу, что будет после него. Светка должна получить за станки сто тридцать тысяч баксов, ей такое не снилось. Плюс магазин с товаром – еще тысяч двенадцать, если не торговаться.

С такими бабками Светка запросто найдет себе пару, еще и выбирать будет. Хорошо, что Паша этого не увидит.

Скоро он перестанет видеть все и всех: Светку, маму, дочку, этот проспект, небо и весь остальной мир. Просто перестанет быть. Представить это трудно, но две дырки в бетоне – вещь реальная. Значит, любой из толпы на проспекте может оказаться киллером: ткнуть ножом или, под шум трамвая, всадить приглушенную пулю.

Может, все-таки, пойти в ментовку? Терять уже, вроде, нечего. Или – в аэропорт, и дернуть подальше, в самый конец географии? И позвонить Светке: пусть берет дочку, маму, все ценное, летит куда-то, продает жилье через риелтора и начинает новую жизнь?

Легко сказать: пусть летит. Ломать все, валить неизвестно куда, где попробуй еще, устройся?

Раньше надо было суетиться, раньше.

Хотя, вся суета без толку: братаны вычислят где угодно. Наказать неплательщика – дороже денег.

* * *

Проспект упирался в вокзал – шумное месиво людей и машин. Привокзальная площадь – сплошная пробка, но и на тротуаре – не пройти. Сплошной поток торговцев, дачников и просто гуляющих. Все толкаются, что-то тащат, и при этом пьют и едят мороженное. Киоски, такси, цветы, шмотки…

В такой толпе пришить и затеряться – пара пустяков.

Значит – обратно, на проспект?

Какой смысл? Какой смысл тратить последние часы жизни на заведомо обреченные попытки эти часы продлить?

Может, помчаться в школу, оторвать от урока и последний раз поцеловать жену? Заскочить в садик, подержать на руках Наташку? А потом последний раз обнять маму, сделать ей настроение? Наплакаться она еще успеет.

Вспомнились фильмы о неизлечимых больных (почему-то обычно – симпатичных девушках), знающих о близком конце и стремящихся максимально эффективно прожить остающиеся дни. Почему же Паша не занимается своим застрявшим контейнером, не звонит в Польшу (вдруг, эти козлы случайно его пропустили?), а пытается убежать от четко обозначенного конца.

Что это, если не страх, простой животный страх, владевший им уже больше месяца, и полностью захлестнувший час назад, когда, проводив дочку в садик и вернувшись к машине на парковке, он услышал два сухих хлопка, успел засечь проезжавший белый Фиат “Уно” с замазанным номером, а на стене – пятно обвалившейся штукатурки и две маленькие глубокие ямки.

Было ясно, что сделавшие их пули не были предупреждением. Между Пашей и киллером в белом Фиате стояло два ряда машин, плюс широкий тротуар: всего метров пятнадцать, если не больше. Если бы палящий с такого расстояния хотел напугать, бил бы с запасом – метра по два вперед и назад. А между пулями в стене нет и метра. В этом промежутке и стоял Паша.

Просто повезло?

Пули в стене ударили по психике, но мозги не отключили. Оставив машину на стоянке, Паша не пошел ни в контору, ни домой –в этих местах может поджидать стрелок – и вот уже час гуляет по проспекту.

А что дальше?

Прятаться где угодно, в ожидании станков?

Еще раз сгонять в Польшу?

Поздно. Братаны не отвечают, значит обратной дороги нет.

* * *

Почувствовав любимый с детства запах, он заметил, что стоит у центральной городской кондитерской.

Купил орешки в шоколаде и выйдя наружу, поскорей влился в толпу: так безопасней. Или это только кажется?

Но что толку утюжить проспект? Надо идти в ментовку, просить защиты у ненавистных, возможно, купленных братанами ментов. Были бы бабки, можно было бы взять адвоката. Были бы бабки… Но бабок нет, значит, нет другого выхода, остаются только менты. Смелые, смекалистые ребята, классные профессионалы, честно служащие защите граждан и охране общественного порядка, не жалеющие себя в борьбе с хулиганьем, тем паче, с организованной преступностью.

Их служба и опасна, и трудна. И кому-то очень нужна.

В основном – самим ментярикам.

Городское отделение милиции – за оперным театром, недалеко от проспекта. Но непослушные ноги провели Пашу мимо.

На обратном пути – опять мимо.

Все еще страх? Но чего он боится? Чего ему осталось бояться? Что может быть страшнее пуль, от которых осыпается штукатурка? Ясно, что: те же пули, попавшие в цель.

* * *

Несколько раз Паша безуспешно пытался набрать Светку: первая неделя нового учебного года, в школе – сумасшедший дом. И что толку ее пугать? Никакого толку.

Маму тем более пугать не за чем, опять же – сплошные нервы, никакого толку.

Понимая, что в нытье толку нет, весь последний месяц Паша мужественно молчал. Нервы, однако, дали сбой – на Наташкином Дне рождения он вдруг перебрал, чего с ним давно не случалось. Хорошо, что гости к тому времени успели разойтись, и безобразное падение на пол наблюдала только бедная мама.

6.

Мама жила в самом центре, в полу-коммуналке: свой туалет и умывальник, а ванная и кухня – общие на троих однокомнатников. Зато – старое, добротное строительство: лифт, толстые стены, высокий потолок, окно прямо на проспект, трамваи и троллейбусы в любой конец города, магазины, поликлиника – все под рукой. Мама давно не работала, и ее пенсия никак не успевала за ценами. Плюс возраст, плюс масса свободного времени. В результате мама занялась экономией – тотально, упорно, по полной программе. Небольшие долларовые сбережения были святы и неприкасаемы, а прожить месяц на пенсию стало главным маминым интересом. Конечно, она посещала врачей, нянчила внучку, смотрела сериалы. Но главной целью стала экономия. Наташка ходила в заштопанных гольфах, в туалете для слива всегда стояло ведро использованной воды, свет включался только по необходимости и никаких покупок! Все, наполнявшее мамину комнату – мебель, одежда, посуда, электротовары – было или даренным, или еще советским. Кнопочная “Нокия” пережила две батарейки и все еще работала. Продукты мама покупала в определенные времена, в дешевых местах, выстояв очередь, и расходы скрупулезно фиксировала. Паша безуспешно доказывал, что все должно иметь разумные границы, что деньги для жизни, а не наоборот, что сэкономленные рублики не стоят затраченной энергии.

Но Светка, оценив ситуацию, внушила: “Оставь ее. Человека в таком возрасте не переделаешь. Пусть чувствует себя при деле”.

* * *

Гуляя по проспекту, Паша поглядывал на мамино окно.

Мама, мама, знаешь ли, до чего докатился твой неудачливый сын, какая участь его ждет?

Мама Пашиных подробностей не знала, ей это было не за чем. Паша занимается импортом и продажей инструментов – вот и все. Единственный мамин ребенок, любимый тридцатипятилетний сын. Если Пашу убьют, мама уйдет в аут. Светка пострадает, но так или иначе выйдет из депрессухи, кого-то себе найдет, она еще ничего. Наташка вырастет и забудет. А мама останется в ауте до финиша. Так, может, зайти к маме? Типа, просто проведать, а конкретно – попрощаться. Кстати, и безопасней – не будет же киллер ломиться в запертую дверь. Главное – изображать полный позитив, не сломаться, не раскиснуть, не портить маме жизнь раньше времени. Хватит ли нервов?

Паша достал мобильник, нашел “мама”, но нажать не решался.

И вдруг мобильник звякнул сам!

– Пашенька!

– Да, мама.

– Паша, ты меня слышишь?

– Слышу.

– А я тебя очень плохо.

– Я на улице, тут шумно.

– Конечно, на улице, я вижу тебя в окно. Ты куда-то спешишь?

– Не особенно, – Паша глянул на мамино окно. – Как ты, мама?

– Ничего, по возрасту. Я тебя увидела и вспомнила, что мне нужна твоя помощь. Помнишь, я говорила, что у меня течет кран? Ты мне недавно на кухне такой же подчинил. А этот – в комнате. Дело даже не в деньгах… ну, не только в деньгах, а в том, что он капает прямо на мозги. Я и тряпку положила, но все равно слышно. А сантехник, знаешь, сколько берет? А еще увидит, что я старуха, решит, что ничего не соображаю, и, значит, можно меня ободрать. Я помню, ты в кране, на кухне, за пять минут прокладку поменял. А этот – точно такой. Ты уже два дня у меня не был. А тут вижу: идешь по проспекту. Просто решил пройтись?

– Вроде того.

– Значит, ты никуда не спешишь? Так заходи – проведай маму! У меня прокладка для крана есть, ты тогда две купил – помнишь? Нужен только этот, ну… забыла, как называется. Ой, ну как же…

– Гаечный ключ.

– Точно: гаечный ключ! Видишь, какая я стала склеротичка?! Да, я же забыла главное! У меня блинчики с грибами и с картошкой – такие, как ты любишь. Поставить греться?

* * *

Инструменты были в машине, Паша пошел на стоянку. Визит к маме хоть ненамного отодвигал безысходный поход в милицию. Наверно, замена прокладки крана станет последним Пашиным следом в этом мире.

Подходя к стоянке, он думал: вдруг стена окажется нетронутой, и прошлое мистически аннулируется: никто ни в кого не стрелял.

Но две дырки красовались на месте. На всякий случай Паша снял их на мобильник, потом достал из машины набор инструментов,

Нет, прошлое не исчезает, реальность сама собой не меняется: у самого маминого дома Паша заметил в трафике белый Фиат. Номер был не занавешен, он засек и запомнил первые пять цифр.

Да мало ли в городе белых Фиатов?

7.

В сумрачной, заставленной шкафами прихожей, стоял особый, ни на что не похожий запах коммуналки.

Незаметно для мамы, Паша закрыл входную дверь на старый, давно не используемый засов. Так, на всякий случай.

Он легко поменял стершуюся прокладку крана.

Если смыться куда подальше, на какую-нибудь Камчатку, можно будет податься в сантехники – там наверняка не меняют старое на новое, а используют до последнего вздоха.

Или их там снабжают соседи-японцы?

* * *

Сын ел блинчики, мама счастливо размешивала в чае сахар.

– Не спеши, они внутри еще горячие. Бери салатик. Вкусно?

Паша молча показал большой палец.

– Хрустящая корочка, как ты любишь. Представь себе: я их не жарила, а запекла в духовке. Заешь, на чем? На бумаге от вафель. Абсолютно без масла! Смотри: ничего не пристало и не подгорело. Сейчас везде пишут: “Жареное масло вредно, поменьше жарить!” Ты смеялся, что я сохраняю обертки, а видишь, как пригодилось! Такая хорошая бумага – жалко выбрасывать.

– Очень удачно, и ничего я не смеялся.

– Смеялся, еще как смеялся, даже при Светочке и при Наташе. Смеешься, что я считаю рубли и стою в очередях, чтобы дешевле. А угадай: кого я там вчера встретила, в дешевой очереди?

– Путина и Абрамовича.

– Я встретила Лору Малиновскую, мою институтскую подругу. Она первая меня узнала, представляешь? Сорок три года прошло. Правда, мы и потом встречались, пока она не уехала, но лет сорок не виделись – точно. Лорка была красавица, удачно вышла замуж. Ее мужу исполняется семьдесят, она меня пригласила на юбилей…

Паша глянул на часы: ровно одиннадцать – критичное время. Надо срочно бежать в ментовку. Сегодня – суббота, короткий день. Еще час-полтора – и все разойдутся по домам. Так какого он тянет?! Не хочет кланяться противным и, возможно, купленным ментам? Боится выйти на улицу? Боится настучать на братанов?

Получается смешно: братаны в Пашу стреляют, а он все еще боится на них настучать. Тем более что сам он чист перед законом. Одолжить деньги на черном рынке – не такое уж преступление. Вообще не преступление.

Все, сейчас без двадцати пяти двенадцать; пять минут на чаек, обнять маму, и – в милицию.

– …подошью свое зеленое платье, к нему как раз подойдет янтарная бабочка, которую вы мне на шестьдесят лет подарили. Попрошу Светочку, пусть сделает мне маникюр, и прическу хоть какую.

– Придется потратиться на юбиляра?

– В том-то и дело! Там же соберутся богатенькие и уважаемые. Все, конечно, подарят деньги, и не три-четыре сотни, а тысячи. Надо решить: сколько, хоть примерно. Ты там был когда-нибудь? Сколько нужно положить в конверт, чтобы Лорка не обиделась? Она же должна понимать, кто я и в каком положении.

– Где это будет?

– Я же сказала: в “Космосе”!

– В “Космосе”? Ты серьезно?

– Серьезно. А что, это такой дорогой зал?

– Дорогой – еще мягко сказано. А кто он такой, этот юбиляр?

– Пашенька, что это с тобой, ты же меня совсем не слушал! Юбиляр – это муж Лоры Малиновской, но она теперь – Поженян. Ему исполнилось семьдесят.

– Офшорный миллионер?

– Что ты?! Он главный прокурор области, выходит на пенсию.

– Главный прокурор области? Ты не путаешь?

– Как же путаю? Я сама удивилась, даже Лорку переспросила. Представь себе, какие сливки там соберутся. Я среди них – бедная родственница.

– У тебя есть телефон этой твоей подруги?

– Телефон? Чей – Лоры Малиновской? Ну да, она мне оставила. Но что ты хочешь? Тебе нужен прокурор?

– Очень нужен, мама.

– Что-то не так с твоими перевозками?

– Дело уже не в перевозке. Теперь это вопрос жизни и смерти.

– Боже мой! Чьей жизни – твоей!? Ты же ничего мне не говорил! Что случилось, Паша!? Почему ты молчишь? Ты нарушил закон? Тебя будут судить?

– Нет, закона я не нарушал, – вздохнул Паша, и неожиданно для себя добавил: – Но меня уже осудили. Только не в суде, а в… теневом бизнесе. Грозятся убить.

– Что значит: убить? Господи, Пашенька, ты… ты это серьезно? Кто тебя хочет убить? За что? Ты же мухи не обидишь!

Мама поднялась, опять села, схватилась за сердце, но снова встала, достала и проглотила одну за другой, несколько таблеток. Она вернулась к столу, ее плечи вздрагивали, по щекам текли слезы.

Не зная, что сказать, Паша взял ее руки в свои.

“Довел маму до инфаркта”, – мелькнуло в голове.

Он ругал себя за то, что само сорвалось с языка — “Грозят убить”. Все, теперь нужно срочно притормозить, у мамы сердце и давление. И, конечно, не говорить ей о сегодняшних выстрелах на стоянке. Но рассказать о них областному прокурору надо обязательно!

– Пашенька, скажи только одно: за что?

– За деньги, мама. За долги. Поляки тормознули мой контейнер и, раз он не пришел, я должен был вернуть Стальдетали задаток. Пришлось одолжить на черном рынке.

– Но ты же мог одолжить у меня!

– Это не те деньги, мама. Совсем не те деньги.

– Не те деньги? Но сколько это? Пять, десять тысяч долларов?

– Мама, зачем тебе? Какая разница?

– Значит, теперь за деньги убивают? Раньше такого не было.

– Такое было всегда. Просто раньше денег таких не было. Убивали за мелочь.

– Ну, это совсем другое, это просто хулиганство.

– Убитому это неважно.

– Да, конечно. Но может, твой долг можно как-нибудь вернуть? Я не спрашиваю, сколько ты должен, но у меня почти две тысячи долларов, два золотых кольца и бабушкина брошка с изумрудом. Родители Светы тоже, наверно, могут помочь – должны же у них быть хоть какие-то сбережения. Вы бы потом понемногу вернули. Если не все, то сколько сможете.

– Спасибо, мама, но это все эти сбережения – капля в море.

– Что ты говоришь!? Капля в море? Но, если так, вы могли бы продать свою квартиру и переселиться ко мне. Все-таки это центр.

– Спасибо, мама, но это уже поздно.

– Что значит – поздно? Поздно вернуть долг?

– Именно. И, пожалуйста, не спрашивай меня больше, ладно? Постарайся свести меня с мужем твоей подруги. Позвони сейчас.

– Конечно, Пашенька. Но что ей сказать?

– Одну простую фразу: твоего сына хотят убить. Скажи, что я прошу внимания уважаемого прокурора ровно на две минуты. Наверно, хватит и одной.

– Да, мой хороший, сейчас я умоюсь и позвоню. Сейчас… Но… Мы с Лоркой не виделись сорок лет, не знаю, как с ней говорить. Наверно, ее мужа многие добиваются. Скорей всего, он вообще говорить не захочет. А вдруг я неправильно телефон записала – что мы тогда будем делать?

– Звони, мама. Там посмотрим.

* * *

Эта суббота выдалась страшно везучей, все шло как по маслу: посланные в Пашу пули пролетели мимо, номер телефона подруги мама записала правильно, та сразу ответила, большой прокурор оказался рядом с женой и согласился ответить!

Паша взял мамин кнопочный мобильник, услышал серьезное “Слушаю” и, сдерживая эмоции, сжато и конкретно выдал главное:

– Добрый день, господин прокурор. Меня зовут Павел Краснов. Я занял крупную сумму на черном рынке, не смог вовремя вернуть. Сегодня утром в меня стреляли.

– Обратитесь в милицию, – раздалось в ответ.

Прокурор не расспросил о подробностях и не поинтересовался результатом стрельбы. Зато какая конкретная, путевая подсказка! Все гениально просто: если в тебя стреляют – обратись в милицию. Что же ответить уважаемому – “Надо же! Как я раньше не подумал!? Спасибо за совет, обязательно им воспользуюсь”?

– Да, я хотел обратиться, – согласился Паша. – Но я их боюсь. После сегодняшних выстрелов вообще боюсь выйти на улицу. Кроме того, если я обращусь в милицию, стрелявшие в меня об этом узнают, и могут пострадать мои близкие: мама, жена и дочка. Милиция всех охранять не будет, – зачем-то добавил он.

Прокурор молчал. Даже не спросил, каких “их” боится Паша. Значит, в курсе?

Прислушавшись к тишине на линии (может, Лоркин муж уже отключился?), Паша продолжил:

– Я занимаюсь импортом особо точного оборудования и со дня на день ожидаю прибытия из Германии партии лазерных станков. Когда они придут, сразу погашу все задолженности. У меня договор со Стальдеталью и…

– Меня не интересуют эти подробности, – перебил прокурор. – Я не должен их знать, равно, как и направлять работу милиции. Понимаю сложность вашего положения, но, при всем желании, на данном этапе не могу вам помочь. Советую, не теряя времени, обратиться в милицию, лучше всего – в городское отделение. Постарайтесь сделать это еще сегодня.

Снова стало тихо. Неужели это конец?

Что делать – умолять о помощи? Другого шанса не будет.

Но вот прозвучало спасительное:

– Предполагаю, что вами займется Удовиченко или Стекловский. В любом случае, передайте следователю, что Сергей Робертович просил отнестись к вашему делу с особым вниманием. Успеха.

– Спасибо, – промямлил Паша, уже слыша короткие гудки.

Мама сидела на диване и беззвучно плакала.

Паша опустился перед ней на пол, положил голову на колени. Но времени на утешения не оставалось.

– Мама, я должен бежать. Сегодня суббота, они рано уходят.

– Я слышала, ты сказал, что в тебя стреляли. Это правда?

– Стреляли, но – мимо, чтобы напугать. Ты ж понимаешь: эти ребята не промахиваются. Если б хотели попасть… Да не волнуйся, пойми простую вещь: я им нужен живой, иначе кто вернет долг? Логично? Это же борцы не за идею, а за бабки.

– Но ты сказал, что возвращать деньги уже поздно.

– Это я так… от нервов. Сама посуди: что им нужнее – получить с меня круглую сумму или от прокуратуры обвинение в убийстве? Если менты конкретно их прижмут, они спокойно подождут еще недельку, или даже месяц. Мамочка, все, прости, я должен бежать. Сегодня короткий день, нужно застать их, пока не разошлись.

– Кого “их” – черный бизнес?

– Милицию, мама, милицию. По прямой наводке прокурора.

Паша помог маме подняться, обнял ее за плечи, вышел с ней в прихожую и отодвинул засов. Мама все еще всхлипывала.

– Лоркин муж обещал тебе помочь?

– Уже помог.

– Как – уже? Вы не говорили и минуты! Что он тебе сказал?

– Назвал пару фамилий следователей, я передам им привет. Лучшей помощи быть не может. Сразу ясно, что мужик серьезный. Мне даже легче стало. Спасибо, мама, ты меня спасла.

– Это случайно… Так само получилось.

– Не случайно, а потому что ты – моя мама. Ну все, я побежал. Не волнуйся, все будет в порядке, позвоню тебе после ментов. Только Светке пока ни слова, ладно? Потом все ей расскажем.

– Сыночка, – мама всхлипнула. – Обними меня последний раз.

– Почему последний, мама? За меня главный прокурор области пишется. Все проблемы будут решены. Готовь твой фирменный наполеон, завтра к тебе нагрянем.

Мама покачала головой:

– Никакого наполеона. Валерьянку и спать. Обними меня еще.

Паша обнял маму, она долго не отпускала.

Наконец он открыл дверь, и вдруг вспомнил:

– Ма, а что делала жена прокурора города в дешевом магазине?

– Конечно, не покупала. Я ее встретила не в очереди, а рядом. Она из фонда благотворительности. Они туда продукты привозят.

8.

От мамы до милиции – десять минут ногами. Паша шел, глядя на ползущий трафик. Белого Фиата “Уно” видно не было.

Да и глупо его высматривать. Киллер от братанов поджидал утром у детсада – ничего удивительного. Но отслеживать каждый Пашин шаг слишком хлопотно, и главное, незачем: никуда клиент не уйдет, все адреса известны и есть достаточно заложников – жена, дочка.

Интересно, что сделают менты с несчастной жертвой мафии – спрячут в укромном месте, посадят в КПЗ или приставят охрану? Нет, конечно, охранять какого-то там Пашу никто не станет – дорогое это удовольствие. Наверно, просто посоветуют на время исчезнуть из города: поехать на юг, к другу на дачу, или еще куда. А может, Паша понадобится им на месте, как живая приманка. Которую, для успешного лова, могут не пожалеть и дать заглотить. И все это только в том случае, если менты будут по серьезному прессовать братанов, а не помогать им наказать неплательщика. Надо будет начать с того, что Сергей Робертович просил отнестись к делу с особым вниманием. Если менты узнают, что главный прокурор пишется за Павла Краснова, могут братанов прижать, чтоб не мочили клиента, а дали хотя бы еще месяц вернуть бабки. Понятно, что с процентами, но не вдвое и не втрое. Если только сам Сергей Робертович не пасется у тех же братанов. Тогда шансов никаких.

Паша подошел к зданию милиции, окруженному аккуратным палисадником со строгими голубыми елками по углам.

В кармане звякнул мобильник.

– Павел? Я – Лариса Максимовна, подруга вашей мамы.

– И супруга юбиляра. Мама мне о вас рассказывала. Огромное вам спасибо! Передайте мою благодарность Сергею Робертовичу.

– Павел, слушайте меня! Не спрашивайте ни о чем, и не ходите ни в какую милицию. Хватайте семью и бегите как можно дальше. Чем скорее, тем лучше.

– Это… Это вы… – Паша опять ощутил знакомую волну страха, горло сжалось, живот заболел. – Это Роберт Сергеевич вам сказал?

– Это говорю вам я, и только потому, что вы Эллочкин сын. Берите вашу семью, спасайтесь, как можете. О маме я позабочусь. Летите подальше, лучше заграницу; обязательно поменяйте имена. Вы меня поняли?

– Да… Но у жены нет визы, а на оформление уйдет недели две. И сколько мы сможем там прожить?

– Намного больше, чем здесь! Не думайте ни о чем, покупайте билеты куда угодно! Спасайте ваши жизни, не теряйте времени!

– Но у меня даже паспорта с собой нет. Мне нужно сначала…

Послышались короткие гудки.

Паша стоял на ступеньках, в шаге от большой стеклянной двери, за гранью возможного. Понятно, что Лариса Максимовна не шутит. Но верить ей не хотелось. Хотелось найти надежную точку, хоть какой-то шанс на спасение. Если не здесь, за этой дверью, то где?

– Павел Краснов? – услышал он вдруг. – Как я вас вычислил! – парень в штатском, лет тридцати, улыбаясь, протянул руку. – Капитан Олег Ивченко, буду заниматься вашим делом. Но рабочий день кончился, и уборщица потребовала освободить помещение. Вышел, увидел вас, и профессиональное чутье подсказало – он! Так что, извините, но принять вас по форме – заявление, показания и так далее – смогу только в понедельник утром, после оперативки. Но вкратце могу выслушать сейчас. У меня тут недалеко машина. Хотите: подвезу?

– А какая у вас машина? – спросил Паша, соображая, как его имя и “дело” долетели до милиции. Прокурор подсуетился? Зачем?

– Шкода “Фабиа”, десятого года, – пожал плечами Олег. – А что?

Пашины ноги спускаться не хотели, будто вокруг строгого серого здания плескался океан смерти. Хотя, судя по звонку Ларисы Максимовны, это здание было не спасительным островом, а смертельным.

Мобильник свистнул в кармане: сообщение.

“Вагон – контейнер N… прибыл на товарную станцию Брест. Следующая станция Минск”.

Паша смотрел на эти невозможные слова, не в силах что-то сообразить, но чувствуя, как глаза быстро наполняются слезами. Внутри стало легко и пусто, а все вокруг потеряло конкретность, стало приятным, мягким и расплывчатым, будто он улетел в облака. Контейнер пришел, остальное – неважно.

Олег спустился по ступенькам. Паша, как ручной, следом за ним. Он не ощущал ни страха, ни собственных шагов, ни стука сердца. Действительность исчезла, растворясь в ласковом воздухе, вместе с домами, столбами, голубыми елками и машинами у тротуара.

Они прошли через два подъезда во двор, где стояла Олегова Шкода, оказавшаяся белым Фиатом “Уно” с замазанным номером. Но Пашу это не смутило. После долгожданного сообщения голова расслабилась, погрузилась в туман и соображать не желала.

Он уже приоткрыл дверцу, когда мобильник свистнул снова: “Паша, я освобожусь не раньше часа. Заберешь Натку?”

Туман рассеялся, Паша вернулся на землю – твердо и конкретно. И уверенно сел в машину, рядом со своим убийцей.

“Заберу”, – отписал он Светке. Заодно переслал сообщение о контейнере и дописал: “Через неделю должен быть у нас!”

– Вам куда? – спросил Олег.

– Миронова, шесть, третий этаж, дверь обита серым дерматином.

– Серым дерматином? – переспросил Олег. – И что за ней?

– Сами знаете: братаны. Если сразу не убьют, покажу сообщение с таможни: мои станки уже в Бресте. С Белоруссией проблем нет. Завтра контейнер в Минске, в среду у нас. Пара дней бюрократии – и верну им все, со всеми накрутками, как договорились.

– А разве на серой двери есть звонок?

– Сами знаете, что нет. Но я надеюсь на вас, товарищ капитан. Мне братаны не отвечают, а вам – ответят. Вместо мокрухи получат очень конкретные бабки и будут вам благодарны. А я и подавно. Поменяете вашу Шкоду, – Паша улыбнулся, – на что-то поновее.

– Что ж, попробую вам помочь, – задумчиво произнес Олег и кивнул на дверь. – Идите пока домой, ждите звонка.

Этот кивок означал свободу, возможно даже жизнь, по крайней мере, на пару дней.

Но страха уже не было. Паша пристегнул ремень безопасности.

– Подвезите меня до Баррикадной, – попросил он. – Надо дочку забрать из садика. Это напротив стоянки, где вы в меня стреляли.

– Садитесь, – пригласил Олег.

Паша послушно сел. Из тумана в голове проступали островки: “Руки на руле утром держали ствол, из которого вылетели две пули. Наверно этот ствол, еще лежит где-то в этой тачке”. “Надо сказать ему, что убивать меня глупо, потому что контейнер прошел границу и через неделю будет здесь”.

Вместо этого Паша спросил:

– Вы же сказали, у вас Шкода?

– Она в гараже, на профилактике, – объяснил Олег. – Пока взял у них это списанное старье, пришлось номер заклеить.

– А если ГАИ остановит?

– Им же будет хуже, – улыбнулся Олег и продолжил: – Центр забит, поедем по Набережной.

– Куда поедем? – спросил Паша.

Олег не ответил.

– Я должен дочку из садика забрать, они там в час закрывают, – сказал Паша и подумал, что это похоже на последнюю просьбу приговоренного.

– Вагон времени, – отозвался Олег.

– А мой вагон-контейнер уже в Бресте. С Белоруссией проблем нет. Завтра будет в Минске, в среду у нас. Пара дней бюрократии, и верну братанам все, со всеми накрутками, как договорились. И посредника не забуду. Если, конечно, буду жив.

Олег не ответил.

Они проехали по набережной, поднялись к монументу Славы над крутым обрывом.

– Отольем? – предложил Олег.

Паша вышел из машины, стал лицом к оврагу, расстегнул джинсы, услышал два хлопка и почувствовал два толчка в спину.

– Садитесь, – пригласил Олег.

Туман рассеялся, Паша вернулся на землю. Значит, Сергей Робертович пасется у братанов, а стрелял сегодня Олег, и ствол наверно еще лежит в этой тачке. Бежать бессмысленно.

Паша сел в машину рядом со своим убийцей.

– Центр забит, поедем по набережной, – сказал Олег.

– Куда поедем? – спросил Паша.

Олег не ответил.

– Смешно, – сказал Паша. – Хочу вернуть братанам долг, со всеми накрутками, а они в меня сегодня стреляли.

– Стреляли!? – удивился Олег. – Ты уверен?

– Поехали на Баррикадную, на стоянку, – предложил Паша. – Там дырки в стене. Кстати, надо дочку забрать из садика.

Олег не ответил.

Они проехали по набережной, поднялись к монументу Славы.

Олег притормозил и кивнул Паше:

– Отлить не желаешь?

Паша согласно кивнул и отстегнул ремень безопасности, понимая, что это – финиш.

Олег взял с заднего сидения большую сумку, положил на крышку капота и стал не спеша расстегивать. Паша не видел ни его лица, ни содержимого сумки. Но все было ясно.

– Ты не уснул? – услышал он.

Паша переключил передачу с нейтралки на пятую, вылез наружу, наклонился обратно и отпустил ручной тормоз.

Он успел убрать голову, но получил сильный удар в плечо.

Не слышал ни крика, ни взрыва – только грохот.

Поднялся, нащупал в кармане мобильник, и не оглядываясь, побрел в сторону Баррикадной – успеть забрать Натку.

Проведать папу