Столетие убийства Симона Петлюры: укpaинско-eвpeйский взгляд на прошлое и будущее
Шимон БРИМАН
Сто лет назад, 25 мая 1926 года, лидер украинской Директории в эмиграции Симон Петлюра был застрелен на улице в Париже Шоломом Шварцбардом — еврейским поэтом, анархистом и часовщиком. Стрелявший заявил полиции, что он “убил убийцу”, мстя за массовые еврейские погромы в Украине в 1918–1920 годах.
Это событие, а также последовавший за ним процесс 1927 года, оказали глубокое влияние на украинско-еврейские отношения на десятилетия вперед.
Накануне 100-летия этого убийства я попросил историков, специализирующихся на том периоде, ответить на три вопроса:
Как вы лично воспринимаете выстрелы, прозвучавшие в Париже 25 мая 1926 года — как ужасную трагедию, справедливое возмездие или нечто иное?
Какое место занимает это событие в исторической памяти вашего народа, какие стереотипы и мифы с ним связаны и почему?
Как нам, современным людям, спустя столетие и на фоне угроз и вызовов, стоящих сегодня перед Украиной и Израилем, смотреть на болезненные и порой кровавые эпизоды общей украинско-еврейской истории?
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
* * *
Доктор Дарья Маттингли, преподаватель современной европейской истории, Университет Чичестера (Великобритания):
Я не могу принять убийство Симона Петлюры ни как “справедливое возмездие”, ни как событие, которое можно морально романтизировать. Это было политическое убийство и, как таковое, трагедия — не только личная или национальная, но и историческая. Оно закрыло дверь для трудного, болезненного, но необходимого разговора об ответственности, насилии, государственности и безгосударственности в революционной Украине.
При этом я не считаю, что об этом убийстве следует говорить так, будто оно произошло в вакууме. Для многих евреев того времени имя Петлюры было связано не с идеей украинской государственности, а с памятью о погромах, в которых погибли десятки тысяч людей.
Был ли Петлюра лично организатором антиеврейского насилия? Нет, это утверждение не выдерживает серьезного исторического анализа.
Несет ли он политическую ответственность как глава государственного проекта, армии и правительства, не сумевших остановить насилие, совершавшееся в том числе под украинскими знаменами? Да, этот вопрос нельзя обходить.
Поэтому для меня это событие — не “возмездие” и не просто “мученичество”. Это трагический исторический узел, в котором сошлись безгосударственность, революционный хаос, имперское наследие, антисемитизм, институциональная слабость, память о жертвах и борьба за украинскую политическую субъектность.
В украинской памяти убийство Петлюры долгое время было прежде всего историей утраты лидера освободительной борьбы и эпизодом более широкой истории поражения Украинской Народной Республики.
В этом нарративе Петлюра часто выступает символом незавершенной государственности — человеком, пытавшимся сохранить украинский политический проект в чрезвычайно неблагоприятных условиях: между большевиками, белыми, польскими интересами, Османской империей, военной дезинтеграцией и отсутствием международного признания.
Однако вокруг этой памяти возникло несколько опасных упрощений.
Первое — героизация без тени сомнения, когда Петлюра изображается исключительно мучеником украинского дела, а тема погромов воспринимается как “враждебная атака” или “антиукраинская пропаганда”.
Второе — противоположный стереотип, особенно сильный в советской и российской традиции, где “петлюровщина” почти стала синонимом дикого национализма, антисемитизма и погромного насилия.
Оба подхода плохи тем, что не оставляют места истории как сложному анализу.
Причины этих мифов понятны. Украинская память XX века долго формировалась в условиях безгосударственности, советской цензуры, российской имперской оптики и необходимости защищать право Украины на собственную историю.
Когда национальную историю десятилетиями изображают преступной, возникает искушение отвечать не анализом, а оборонительным героизмом.
Но зрелая память не может строиться только на защите. Она должна выдерживать трудные вопросы, в частности вопрос о насилии, совершенном “своими” людьми или под “своими” флагами.
Для украинцев Петлюру нельзя сводить к советской карикатуре на погромщика. Но и нельзя исключать его из разговора об антиеврейском насилии 1918–1921 годов.
Именно здесь начинается зрелая историческая память.
Мне кажется, первый принцип — не соревноваться травмами.
Украинская и еврейская история в Восточной Европе — это истории народов, живших бок о бок в пространстве империй, неравенства, насилия, социальных конфликтов, революций и войн.
В разное время они могли быть соседями, союзниками, соперниками, жертвами одних и тех же режимов и иногда участниками насилия друг против друга.
Это не отменяет ни украинского права на государственность, ни еврейского права помнить погромы.
Второй принцип — не позволять Москве быть арбитром нашей памяти.
Российская и советская пропаганда систематически использовала еврейскую трагедию как инструмент дискредитации украинского национального движения, одновременно замалчивая или преуменьшая собственную роль в создании имперского насилия, антисемитизма, депортаций, Голодомора, массового террора и уничтожения политических альтернатив.
Я полностью согласна, что Москва попытается использовать столетие убийства Петлюры.
Скорее всего, она вновь будет говорить не о сложной истории, а о “вечном украинском антисемитизме”, пытаясь привязать УНР к современной Украине и оправдать собственную агрессию.
Лучший ответ на это — не молчание, а честность.
Украинская история не станет слабее, если мы признаем трагедию еврейских погромов. Напротив, она станет сильнее, потому что покажет, что украинская политическая культура способна не только защищаться, но и критически осмыслять собственное прошлое.
Третий принцип — видеть не только моменты насилия, но и истории сосуществования, солидарности и взаимного влияния.
Украинско-еврейская история — это не только погромы и Холокост, но также местечки, языки, торговля, культура, социалистические движения, украинско-еврейские политические контакты, общий опыт имперской периферии, а сегодня — участие евреев в защите Украины и понимание украинцами Холокоста как части истории украинской земли.
Поэтому я сказала бы так: Петлюра остается важной фигурой украинской истории, именно поэтому его нельзя превращать в икону, не подлежащую вопросам.
А погромы остаются страшной страницей украинско-еврейской истории, именно поэтому их нельзя превращать в инструмент отрицания украинской государственности.
Через сто лет после парижских выстрелов наша задача — не вынести простой приговор, а научиться говорить об ответственности без имперских клише, о памяти без ненависти и об истории без страха перед ее сложностью.
* * *
Доктор Владимир Вятрович, историк, народный депутат Украины:
Я воспринимаю те выстрелы в Париже 25 мая 1926 года как трагедию — и не только для украинцев, потерявших одного из ведущих политиков национального движения в особенно трудный период после поражения Украинской революции.
Это была также трагедия для украинско-еврейских отношений.
Убийство Симона Петлюры и последующий процесс над Шварцбардом отравили отношения между двумя народами на десятилетия.
Более того, существуют серьезные основания предполагать, что эта история могла быть успешной советской спецоперацией, направленной именно на углубление взаимного недоверия между украинцами и евреями.
У нас имеются косвенные свидетельства связей Шварцбарда с чекистами.
Очевидно, документы, которые могли бы окончательно прояснить это дело, до сих пор хранятся в московских архивах и останутся недоступными, пока Россией управляют наследники советских спецслужб.
Но даже те источники, которые уже доступны историкам, показывают: советский режим и его спецслужбы получили наибольшую политическую выгоду от убийства Петлюры.
Это событие по-разному закрепилось в украинской и еврейской памяти.
Для многих евреев убийство Петлюры стало актом мести за жертв погромов и символическим возмездием за страдания тысяч людей.
Для многих украинцев — символом большой несправедливости: одну из ключевых фигур освободительного движения несправедливо сделали ответственной за антиеврейские погромы и убили.
Это событие породило взаимные стереотипы, долго определявшие восприятие обоих народов: украинцев как якобы врожденных антисемитов и погромщиков, а евреев — как украинофобов или сторонников коммунистического режима.
Эти предубеждения остались не только в исторической памяти. Они влияли и на взаимное восприятие, и даже на поведение части людей во время Второй мировой войны.
Трагедии, пережитые тогда украинцами и евреями, должны были бы сблизить их, но очень часто становились дополнительным источником взаимного отчуждения.
Мы должны честно признать: в истории украинско-еврейских отношений было все — сотрудничество и конфликты, дружба и ненависть, солидарность и взаимное насилие.
Крайне важно не замалчивать трудные страницы и не концентрироваться исключительно на собственных страданиях.
Только готовность увидеть всю сложность общей истории открывает путь к взаимопониманию.
Похоже, мы постепенно возвращаемся на этот путь.
Этому может способствовать и то, что украинцы и израильтяне снова переживают войну и экзистенциальные угрозы — то, что для многих других народов давно стало историей.
Именно поэтому сейчас особенно важно не позволить Москве снова использовать трагедию 1926 года как инструмент посева недоверия и разрушения украинско-еврейских отношений.
* * *
Доктор Артем Харченко, историк, Харьковский национальный университет искусств:
Я рассматриваю этот выстрел как трагическое следствие непонимания между евреями и украинцами, активно участвовавшими в проектах национального строительства, ставших заметными благодаря революциям 1917 года и последующим событиям, а также теми, кто оставался сторонними наблюдателями политических потрясений, но пострадал от их последствий.
То, что возможный компромисс между двумя большими группами — украинцами и евреями — так и не был достигнут, в конечном счете привело к волне насилия против многих евреев и разрушению идеи автономии для тех украинцев, которые поддерживали УНР.
Выстрел в Париже спустя несколько лет стал эхом этих событий.
Как профессор истории с пятнадцатилетним стажем могу сказать: это событие почти неизвестно — по крайней мере, студентам Харькова, если они не историки.
Петлюра выглядит лишь одной из многих фигур довольно хаотического периода 1917–1921 годов, судьбы которых сегодня в значительной степени малоизвестны широкой публике.
Можно долго спорить о том, что среди евреев и украинцев сложилось своего рода традиционное восприятие этого события.
Одно из объяснений — Петлюра был убит по приказу большевиков из Москвы, хотя документальных доказательств этому не представлено.
Другие версии включают идею справедливой мести или политического воздаяния за массовое антиеврейское насилие, а также внезапное убийство одного из украинских лидеров.
Однако у нас почти нет работ, адекватно освещающих еврейско-украинские отношения в тех событиях.
Книга Генри Абрамсона Prayer for Government — один из немногих примеров.
На мой взгляд, украинцы должны помнить, что сотни тысяч украинских евреев живут в Израиле.
А израильтяне могут помнить, что они сами или их родители происходят из Украины.
И хотелось бы, чтобы это понимание опиралось на осознание длительного сосуществования, о котором писали Йоханан Петровский-Штерн и Пол Роберт Магочий.
Это сосуществование, очевидно, включало трудные и трагические моменты — как в любом соседстве, продолжающемся веками.
Однако это наша общая история.
У нас множество примеров смешанных браков; переходы из одной группы в другую не всегда приветствовались; некоторые, как Раиса Троянкер, формировали двойную идентичность.
Эта история имеет особое значение для Украины, потому что евреи были значительной и ценной частью нашей истории.
Наконец, есть люди, для которых расковыривание старых ран — способ извлекать выгоду, если не профессия.
В нынешней ситуации, когда обе страны находятся под угрозой, имеет смысл создавать объединяющие площадки и сеть людей, думающих о совместном, а не наоборот.
* * *
Доктор Василий Расевич, историк и публицист, Украина:
Как историк и украинец, я отношусь к событию, произошедшему сто лет назад на улице Расин в Париже, как к важному, но все же историческому факту.
Историки могут долго изучать предпосылки, мотивы и цели этого акта, но не имеют права поддаваться эмоциям, оправдывая оба народа — украинцев и евреев — или возлагая на них коллективную ответственность за события 1917–1921 годов.
Убийство бывшего главы Директории УНР Симона Петлюры Шоломом Шварцбардом оказалось наиболее выгодным для советской пропаганды.
Оно на десятилетия загнало украинцев и евреев в “туннель дихотомии”, где Петлюра стал символом “всех украинцев”, а Шварцбард — мстителем за погромы от имени “всех евреев”.
Очевидно, десятки серьезных исследований антиеврейских погромов на Украине, в которых активно участвовали деникинцы, украинские атаманы и даже большевики, не могли соперничать с пропагандой, однозначно обвинявшей украинские власти.
И это убийство стало эмоциональной кульминацией, точкой невозврата для мирного украинско-еврейского диалога.
Вместо честного признания того, что Директория была слаба и не могла контролировать подчиненную территорию или даже отдельные военные формирования, украинская сторона начала скрывать или отрицать свою причастность к погромам.
Кроме того, распространялась идея, что украинская государственность была ликвидирована еврейскими большевиками и что УНР потерпела поражение не из-за внутренней слабости и отсутствия широкой социальной поддержки, а вследствие “еврейско-большевистского заговора”.
Это объяснение оказалось удобнее.
Петлюра оказался в эмиграции и превратился в политически обанкротившуюся фигуру без влияния на процессы на Украине.
Однако его можно было превратить в символ.
Так была запрограммирована кровавая конфронтация между украинцами и евреями с последующими взаимными обвинениями в погромах и Голодоморе.
Даже не прибегая к теориям заговора и не выясняя, был ли Шварцбард агентом советских спецслужб или использовался ими, остается факт: еврей убил украинского политического деятеля.
Позднее решающим стало уже не само убийство 1926 года, а процесс 1927 года и оправдание Шварцбарда.
После 1927 года украинское национальное движение резко повернуло к антиеврейским вариантам.
Петлюра, прежде непопулярный в Галиции из-за соглашения с Юзефом Пилсудским, стал символом и жертвой, призывающей к неизбежной мести.
После Второй мировой войны украинские и еврейские эмигрантские движения продолжили конкуренцию.
Петлюра закрепился как строитель украинского государства и жертва “еврейского покушения”.
Шварцбард вошел в израильский эпос как мститель за жертв погромов.
Его прах был перезахоронен с воинскими почестями в 1967 году, а его именем названы улицы в Беэр-Шеве, Нетании и Иерусалиме.
Оба стали элементами антагонистической памяти.
И поскольку речь идет о памяти, академическим историкам здесь трудно что-либо изменить.
Наиболее вероятно, что нынешняя российско-украинская война приведет к “коррекции” отношений и дискредитации российских нарративов о “неонацистах” в Украине.
Важно последовательно разрушать “туннель дихотомии”, навязанный советской и современной российской пропагандой, где украинцы и евреи могут существовать только как противники.
Необходима добрая воля обеих сторон, чтобы отголоски выстрелов столетней давности перестали служить инструментом российской экспансионистской политики.
* * *
Доктор Самуэль Барнай, приглашенный преподаватель Европейского форума (факультет социальных наук) и Международной школы Ротберга, Иерусалимский университет:
Разумеется, это была трагедия для семьи и соратников Петлюры.
Едва ли это можно описать как акт справедливого возмездия.
Подобная характеристика могла бы быть уместна, если бы Шварцбард нацелился на какого-либо атамана, непосредственно ответственного за погромы.
Вместо этого Шварцбард атаковал символическую фигуру, связанную с периодом, когда Украина была охвачена антиеврейским насилием.
При этом сам Петлюра не инициировал погромы и лично в них не участвовал.
На мой взгляд, он был лидером, чья власть во многом оставалась номинальной, а его призывы остановить погромы — как и многие другие обращения — в конечном счете не смогли дать значимых результатов.
Погромы 1917–1920 годов, естественно, занимают важное место в еврейской коллективной памяти.
Поэтому наследие Петлюры и его убийство переплелись с множеством мифов и политических интерпретаций.
Советская пропаганда полностью использовала эти трагические события в идеологических целях.
Точно так же, как сторонников украинской независимости в царское время называли “мазепинцами”, в 1920–1930-е годы их стали клеймить как “петлюровцев”, а со времен Второй мировой войны и до наших дней — как “бандеровцев”.
Эти ярлыки прежде всего служили инструментами дискредитации и политической стигматизации.
В конечном счете этот вопрос касается зрелости национальной памяти.
В любой стране историческая наука обычно проходит начальную, условно “подростковую”, стадию, характеризующуюся упрощенными моральными противопоставлениями:
наши “хорошие” герои против их “плохих” противников, а также созданием национальных исторических мифов.
Со временем, однако, возникает более зрелый этап, когда становится возможным критическое переосмысление прошлого и национальных героев.
Хотя этот процесс часто бывает болезненным, такую критическую рефлексию следует понимать не как слабость, а как признак интеллектуальной и гражданской силы.
Важно и то, что такой подход противостоит тем, кто использует историю в политических целях и вновь пытается посеять раскол между евреями и украинцами, сталкивая их друг с другом.
Перевод с английского: Василий Старко
ОТ РЕДАКЦИИ
В этом материале хорошо видно существование двух параллельных исторических нарративов, которые частично пересекаются, но не совпадают.
Для значительной части еврейской памяти Шварцбард остается человеком, отомстившим за погромы и их жертв.
Для значительной части украинской памяти Петлюра — символ утраченной государственности и борьбы за независимость.
Проблема в том, что эти два образа плохо уживаются друг с другом: один строится вокруг памяти о погромах, другой — вокруг памяти о национальном поражении.
Интересно и другое: даже среди самих опрошенных историков оценки сильно расходятся — от осторожного признания политической ответственности Петлюры (Маттингли, Барнай) до акцента на советском факторе и возможной операции спецслужб (Вятрович, частично Расевич).
То есть статья показывает не столько готовый ответ, сколько продолжающийся спор, который спустя сто лет все еще не завершен.
