"А наша кошка — тоже еврей?"

Эту пронзительную историю поведала глава издательства "Меркур" Рина ЖАК 

Увидела эту фотографию Менделя Гроссмана из гетто Лодзи и улыбнулась, вспомнив Кассиля: "Мама, а наша кошка — тоже еврей?"

Мендель Гроссман — официальный фотограф Лодзинского гетто, тайком снимал то, что немцы хотели скрыть. Гроссман погиб в "марше смерти" в 1944-м, но негативы фотографий, спрятанные им в гетто, были найдены сразу после войны его сестрой и переправлены в Израиль. К сожалению они были безвозвратно утеряны в 1948 году во время Войны за Независимость, когда египетские войска захватили кибуц Ницаним в Южном Негеве.

Но, как оказалось, это была только часть архива. Один из близких друзей Менделя Нахман Зонабенд оставался в гетто после его ликвидации. Втайне от нацистов ему удалось скрыть большую часть документального архива юденрата, включая фотографии Гроссмана, на дне засохшего колодца.

После войны тайник был найден; сохранившийся архив систематизирован и ныне находится в Музее Катастрофы и Сопротивления в кибуце Борцов гетто (кибуц Лохамэй а-гетаот) в Галилее.

А кошку, согревавшую сердца узников гетто, мы вполне можем считать еврейской. Образ ее, сохраненный трагически погибшим фотографом, напоминает, что и в гетто было нечто, напоминающее о мирной жизни…

* * *

Хочу напомнить нашим читателям фрагмент из замечательной кассилевской книги "Кондуит и Швамбрания" — глава "Самоопределение Оськи"

"На полу детской начерчены лунные «классы». Прямо хоть прыгай по ним на одной ножке! Мы лежим в своих кроватках и говорим про революцию. Я рассказываю Осе, что слышал от дяди или читал в газетах о войне, о рабочих, о царе, о погромах…

Вдруг Ося спрашивает:

— Леля, а Леля! А что такое еврей?

— Ну, народ такой… Бывают разные: русские, например, американцы, китайцы. Немцы еще, французы. А есть евреи.

— Мы разве евреи? — удивляется Оська. — Как будто или взаправду? Скажи честное слово, что мы евреи.

— Честное слово, что мы — евреи. Оська поражен открытием. Он долго ворочается, и уже сквозь сон я слышу, как он шепотом, чтобы не разбудить меня, спрашивает:

— Леля!

— Ну?

— И мама — еврей?

— Да. Спи.

И я засыпаю, представляя, как завтра в классе я скажу латинисту: «Довольно старого режима и к стенке ставить. Вы не имеете полного права!» Спим.

Ночью возвращаются из гостей папа и мама. Я просыпаюсь. Как и все люди после гостей, театра, они устали и раздражены.

— Дивный пирог был, — говорит папа, — у нас такого никогда не могут сделать. И куда деньги уходят?!

Слышно, как мама удивляется, найдя в подсвечнике на пианино окурок собачьей ножки. Папа пошел полоскать горло.

Тренькнула стеклянная пробка графина. И вдруг отец быстрым, очень громким для такой поздноты голосом позвал маму. Мама что-то спрашивала. Папа говорил весело и громко. Они нашли мою записку с великой новостью. Я перед сном написал ее и засунул в пробку графина.

Отец с матерью на цыпочках входят в детскую.

Отец садится на постель, обнимает меня и говорит:

— А революция пишется через «е», а не через «и»: революция. Ты-ы! — И щелкает меня в нос.

В это время просыпается Ося. Он, видно, все время даже во сне думал о сделанном им открытии.

— Мама… — начинает Ося. — Ты зачем проснулся? Спи.

— Мама, — спрашивает Ося, уже садясь на постели, — мама, а наша кошка — тоже еврей?"