"Обнаженная натура" Владимира Шаинского
Продолжаем публикацию серии интервью Полины КАПШЕЕВОЙ (она же ведущая радио РЭКА Лиора Ган) из ее знаменитого цикла "Обнаженная натура". Почитайте, как она в 1996 году "обнажала натуру" композитора Владимира Шаинского, увы, покинувшего сей бренный мир…
Семья Шаинских явилась на интервью в полном составе. Мама, молодая изящная блондинка, довольно неулыбчивая (загадочная?); дети, маленькие, тихие, с облупившимися от загара носами; папа…
С этого места подробнее. Совершенно сгоревший (видимо, не желая упустить ни лучика израильского солнца), не самого гигантского роста, с волосами немыслимого цвета (описывать не берусь), которые с самой большой натяжкой трудно назвать шевелюрой, Владимир Яковлевич Шаинский был облачен … во фрак. Оказалось, сразу после нашего разговора у композитора выступление…
— Включаю я недавно телевизор — композитор Шаинский, раздевшийся до трусов, в окружении длинноногих девиц лихо выплясывает под "Чунга-чангу".
— Очередной всплеск моей сексуальной активности. Жена-то — женщина весьма пожилая: скоро тридцать. Но это еще не самый главный ее недостаток. Она человек очень серьезный, с ней лучше не шутить: занималась чрезвычайно опасным видом спорта – карате. Правда, ни до данов, ни до черного пояса дело не дошло, хотя, при наличии хорошего настроения, может запросто врезать "под дых" — этим она мне и нравится. Собственно, быть может, именно ее бойцовские качества окончательно повлияли на мое намерение жениться.
— Получив "под дых", вы, как порядочный человек, просто вынуждены были решиться на шаг, ответственный для всякого мужчины?
— Совершенно верно. Я вообще с детства глубоко порядочный человек. А кроме всего прочего, у меня не было никакого другого выхода: я элементарно побоялся схлопотать не только "под дых"…
— Как я понимаю, все устроилось вполне мирным путем. Судя по обилию детей — у вас царит полнейшая семейная гармония…
— Да нет, мы всего лишь двух сразу клепанули — младшей уже шесть лет. А потом случилось то, чего я никак не мог ожидать: после рождения двоих жена объявила легкую забастовку, чем меня весьма и весьма опечалила: я-то рассчитывал штук на десять, дабы преумножить наш народ и укрепить его мощь…
— А, так вы член либерально-демократической партии России? Ведь именно ее лидер, господин Жириновский, пожелал в новом, девяносто седьмом году всем российским мужчинам вступить в ряды ЛДПР, а женщинам — забеременеть.
— Не имею чести состоять в рядах этой партии, хотя мог бы с полным основанием: мой отец — тоже из "нации юристов". Правда, из "юристов" и мама, а это, наверное, уже лишнее…
Мы встречались с Вольфовичем на каком-то приеме. Я тогда и не знал, что этот еврей — антисемит… Подошел интеллигентный с виду человек, сообщил, что организовалась новая партия. Горбачев тогда только-только разрешил multy party — многопартийность. Честно признаться, услышав от Жириновского, что его партия будет либерально-демократическая, я страшно обрадовался: сам-то я по натуре либерал и чуточку — демократ; короче говоря, терпеть не могу дисциплину. И вот господин Жириновский торжественно вручил мне свою визитную карточку и осведомился, не интересуюсь ли я программой их партии. Я объяснил, что привык к комсомольской лексике: программа и устав. Вольфович посетовал: "Устава еще нет — пока только программа имеется". Что ж, взял я эту его карточку… Правда, очень скоро увидел по телевизору выступление, которое весьма и весьма контрастировало с корректностью оратора при нашей встрече. Сначала я был озадачен. Потом — удивлен. Затем это меня рассмешило и, наконец, возмутило.
— А сейчас?
— Отношусь к нему, так сказать, со смесью возмущения и неуважения. Я уж не знаю, в чем тут дело: может, отец его действительно оказался плохим "юристом" — возможно, недостаточно знал свод законов, или, там, бросил мать, — но, у нас, у "юристов", как-то принято отцов уважать…
— Настаиваете на подобной "юридической" терминологии?
— Настаиваю, да. Давайте уж будем в разговоре о Жириновском использовать его собственные формулировки. Хотя, я, честно говоря, долго размышлял, но так и не понял: может быть, под "юристом" он подразумевал не еврея, а какого-то обрусевшего немца? Но и в этом случае непонятно: и обрусевшим немцам по национальному вопросу выступать непристойно, а уж евреям — так просто смешно. Единственная выгода, которую может извлечь для себя Владимир Вольфович (в том случае, если бы его партия или прочие фашисты пришли к власти), — сам он будет отправлен в газовую камеру не в первых рядах, а в последних. Впрочем, возможно, всей своей бурной деятельностью он именно этого и добивается. Да и само название партии кажется мне неправильным: какое отношение к ее платформе имеют либералы или демократы? Впрочем, кое в чем я с Жириновским даже согласен: считаю, что Россия должна быть неделимым государством, состоящим из губерний, — так намного удобнее для жителей нашей бедной страны. Но я — за истинную демократию. И уж, конечно, — против тоталитаризма.
Я не всегда был против коммунистов, но я всегда был против антисемитов. И в тот момент, когда коммунисты "запахли" антисемитизмом, можно сказать, "завоняли", — я превратился в решительного и непримиримого антикоммуниста. Я считаю, что любые политические взгляды имеют право на существование, в том числе — коммунистические. Но антисемитизм, как и любой другой расизм, является злейшим врагом человечества и на существование права не имеет.
Любой национализм неизбежно ведет человечество к самоуничтожению. Вот посмотрите — в чем, собственно говоря, сущность всех религий? И в иудаизме, и в христианстве, и в остальных религиях квинтэссенция высокой морали — мирное сосуществование, а главное — не делать другому того, чего бы ты сам себе не пожелал. Все остальное, по сути, является только комментариями к этой главной мысли. Фашисты же нарушают эту важнейшую заповедь: они пытаются делать другим именно то, чего для себя не хотели бы. Так вот, я считаю: все, чего фашисты желают нам, — да падет на их головы. Никаких уступок! Аминь.
— Аминь. Недавно по радио РЭКА Нехама Лифшицайте исполняла на идиш вашу песню.
— Я этим страшно горжусь: всегда считал свою любимую Нехаму великой певицей. Таким же неизменным ее поклонником надеюсь остаться и до конца своих дней.
— Дайте спросить. В Советском Союзе вы, кажется, не очень афишировали этот свой профессиональный ракурс: сочинение музыки для песен на идиш.
— Что значит — не афишировал? Скажите еще — скрывал от кого-нибудь. Да нет же, в том-то и дело, что не скрывал. А вот наши средства массовой информации подобные вещи действительно не афишировали. Как, впрочем, и вообще меня.
— Вас-то? По-моему, грех жаловаться.
— Ведь как бывало? Я напишу песню, она, допустим, прозвучит по радио или в какой-то телевизионной программе раза два или три — и народ ее сразу запоминает. Но это же говорит о самой песне, которая, мгновенно становится вроде как народной… Других же моих коллег, не всегда более достойных этого, раскручивали беспрерывно. Не успеет, например, Александра Николаевна Пахмутова сочинить песню, — как эта песня звучит каждый день по всем программам радио и телевидения. Поэтому разговор о честном соревновании в данном случае выглядит просто некорректно.
У нас сейчас во время предвыборной агитации все партии борются за то, чтобы им выделили как можно больше эфирного времени. Так вот, если бы мои песни сравнить с предвыборными речами, то я постоянно имел бы законные основания выступать с протестами и жаловаться, что мне дают меньше эфирного времени, нежели другим.
У меня есть все основания предполагать, что пресловутое "юридическое" происхождение несколько подсократило звучание в эфире моих песен.
— Да бросьте вы! Помню, включишь радио — "Идет солдат по городу", "Не плачь, девчонка". По телевизору — то "Я играю на гармошке", то, наоборот, "Катится голубой вагон". "Вражьи голоса" пытаешься поймать — а тут Шаинский в каком-то польском концерте: "По ниточке, по ниточке ходить я не желаю". Не говоря уже про гимн кавеэнщиков… Вот видите, сколько я вам примеров привела, не задумавшись ни на секунду… Утюг включить было боязно: вдруг и оттуда зазвучите?
— Про этот ваш утюг мне уже все уши прожужжали, а, по-моему, это несправедливо. Я сам, почему-то, редко получал счастливую возможность себя услышать. Один раз что-то там мелькнет по телевизору — и все сразу говорят, что от Шаинского прямо деваться некуда. Утюги какие-то придумали… Между прочим, как я уже говорил, подобное ощущение возникало не оттого, что мои песни слишком часто транслировали, а просто они запоминаются куда легче других. Так это ж прекрасно! Кстати говоря, думаю, ничего худого нет в том, что достаточно моей песне прозвучать один или два раза — ее уже накрепко запоминают. И поют вовсю.
— Именно такими и должны быть шлягеры.
— А я глубоко убежден, что сочинять нужно только их. Как указывал японский посол в Греции, именно шлягеры спасут мир. И при этом он добавлял: "аригато", что означает "спасибо".
— Оставим в стороне это японско-греческое убеждение. Или — заблуждение… Если меня не дезинформировали, вы давным-давно собирались в Израиль, дабы с оружием в руках защищать его от внешних врагов.
— Вас не дезинформировали. В свое время я, вместе с множеством других молодых людей, вернулся из рядов Советской Армии. Чувствовал я себя тогда — как, впрочем, и сейчас, — физически достаточно крепким. И вот я вдруг узнаю, что образуется еврейское государство… Мы же не получали никакой информации; я и понятия не имел, насколько великую победу одержал в битве с англичанами еврейский йешув в Палестине еще за несколько лет до образования государства! Я ничего не имею против английской нации в целом, но британское правительство вело себя в этом деле как последняя проститутка. Смею утверждать подобное даже под страхом того, что мне не дадут въездную визу в Англию.
— Зато израильскую дадут.
— Вот именно… Во время образования израильского государства британское правительство придерживалось проарабской политики, а мне это показалось несправедливым. Ведь когда возникает конфликт между двумя странами или народами, третья сторона, вмешавшаяся в этот конфликт, просто обязана придерживаться объективной политики, то бишь, нейтралитета. А здесь же англичане явно подыгрывали арабам. Снабжали их оружием самым бесстыдным и подлым образом — впрочем, вы все это знаете лучше меня. И почти в то же самое время Советский Союз начал вести подлючую политику по отношению к еврейскому народу. Я хорошо помню корреспонденции из Каира, которые систематически публиковала газета "Правда" — в то время как свирепствовала разнузданная насеровская пропаганда. А вы случайно не помните, кто тогда был корреспондентом "Правды" в Каире? Господин Примаков и был.
— По-моему, вы опять отвлеклись.
— Да, так вот. Я учился в консерватории, когда услышал, что на молодое, только что образовавшееся государство Израиль, набросились арабские страны. Помню, подходит ко мне один армянин и говорит: "Я тебя поздравляю: вы сбили арабский самолет". Объясняю, что я никого не сбивал. "Не ты лично — так ваши ребята его сбили — от всей души поздравляю!" — такой героизм израильских солдат мне, двадцатидвухлетнему пацану, был страшно приятен. А тут еще центральная пресса опубликовала какой-то сочувственный — по отношению к Израилю — материал; да и о том, что советская делегация в ООН голосовала за образование государства Израиль, я тоже узнал из газет…
Короче, рванул я к своему семнадцатилетнему брату: "Айда добровольцами в Израиль!" Я почему-то решил, что нас, как интербригадовцев в Испанию, пошлют помогать стране, на которую навалились со всех сторон. Семь "волков" — на одну "овечку". Потом, очень скоро, эта "овечка" хорошенько врезала по мордам этим самым семи "волкам"!
Я не нашел ничего лучшего, как позвонить самому Илье Эренбургу — он, представьте себе, подошел к телефону, счел возможным поговорить с какими-то двумя глупыми пацанами. "Илья Григорьевич, — спрашиваю, — куда нам идти записываться?" — "Я не в курсе: знаю столько же, сколько вы. Попробуйте обратиться в Еврейский антифашистский комитет". Пошли с братом в комитет, и не оказались исключением: стоит куча народу — и все просят отправить их на помощь израильской армии. Просимся и мы. Чиновник руками разводит: "Пока нам еще совершенно ничего не известно, но записать вас мы можем" — "Немедленно, — прошу, — запишите". Нас пообещали известить о результате, и мы ушли домой.
— Ну и?..
— Никто, конечно, нас ни о чем не известил, а в скором времени Еврейский антифашистский комитет был расстрелян… Ну, я не буду сейчас углубляться в политику тех лет. Видимо, сталинское руководство не ожидало, что "овечка" так лихо расправится с этими кровожадными "волками". И когда это произошло, Сталин рассвирепел.
— А то, что ваши имена в список попали?..
— Каким-то непонятным мне образом нам это сошло с рук — сегодня сам удивляюсь… Тогда-то я о политике особенно не думал. Уже значительно позже понял, что все эти дела с "космополитами" и "врачами" — фальшивка. Помню, шел процесс против руководства венгерской компартии, и одного из тамошних партийных боссов, который находился под следствием, спросили: "Вы фашист?" Он ответил: "Да, я фашист" — "Вы сионист?" — "Да, я сионист". Тогда-то, на примере венгерских товарищей, я сразу сообразил, что дело сфабриковано.
— В общем, вас все это непосредственно не коснулось?
— Абсолютно. Более того. В сорок девятом году я первый раз заканчивал консерваторию по классу скрипки и сдавал государственный экзамен. Предмет был диковинный: "основы марксистско-ленинской эстетики". А незадолго до наших госэкзаменов в "Правде" появился огромный материал "Об одной антипатриотической группе театральных критиков". Фамилия первого "антипатриота" в списке была, как ни странно, не еврейская: Бояджиев — армянин болгарского, видимо, происхождения; известный театральный критик. По билету я все ответил, и тут мне задали дополнительный вопрос: "Что вы знаете о безродных космополитах, в частности, об одной антипатриотической группе театральных критиков?" Я тогда, конечно, еще не понимал, что идет чисто антисемитская кампания. Собственно, не так уж и многие это понимали: ребята из ГБ не торопились — спокойно нас, евреев, "дожимали"… Я ответил, что статью эту читал. "И фамилии можете назвать?" Я сказал: "Бояджиев и кто-то еще". Дама, принимавшая экзамен, видимо, знала куда больше меня: "Спасибо, Шаинский, вы на вопрос ответили". "Допрос" был закончен — я свою законную "пятерку" получил. Счастье, что к музыке все эти гнусные кампании отношения не имели.
— Так-таки «не имели»? А как же — "Сумбур вместо музыки"?
— Да, вы правы, но это было значительно раньше — в тридцать шестом году. Да и в сорок восьмом было обнародовано правительственное постановление "Об опере "Великая дружба" Мурадели". Кстати, самого композитора это мало затронуло: он тут же перестроился, перестал писать серьезную музыку, которая, честно говоря, и без всяких постановлений у него плохо получалась. Думаю, что если бы дело ограничилось только "Великой дружбой", я бы сам под этим постановлением подписался: сочинение бездарнейшее. Не хочу при этом сказать, что Мурадели плохой песенник, — это совсем другое дело; но карьерист Вано Ильич хотел быть прогрессивным во всем, в опере — в частности. Когда в моду начал входить авангард, Мурадели просто не мог не оказаться в первых рядах. По принципу: "куда конь с копытом — туда и рак с клешней". После этого постановления Мурадели покаялся громче всех — его, конечно, тут же простили… Что с него взять — несерьезный человек… Вся его жизнь — комитет комсомола, профком; он всегда был общественником, активистом и при этом писал плохую музыку.
Еще задолго до истории с "Великой дружбой" из уст в уста передавалась шарада: "Первая часть — то, что пишет композитор (мура); вторая — то, что курит композитор (были такие сигареты — "Дели"), а вместе — уж совсем не композитор"… До этого разгрома оперы я не знал, что именно сочиняет Мурадели, — думаю, его музыку вообще никто не слышал. А, покаявшись, он быстренько перестроился и начал писать песни, которые, между прочим, у него получались очень неплохо. Они, скажем прямо, не отличались особой оригинальностью, но некоторые были просто-таки удачными. Например, "Бухенвальдский набат" я считаю по-настоящему замечательной песней. А чем плохая — я говорю о музыке — "Москва-Пекин"? "Сталин и Мао слушают нас. Слушают нас!"
Я несколько раз разговаривал с Мурадели — и кое-что из этих бесед запомнил: он, оказывается, был неглупым человеком. Правда, ко времени наших бесед он уже вышел из комсорговско-комсомольского возраста; стал пожилым, менее пронырливым, чем раньше; располнел и начал походить на "борца в отставке"… Однажды он сказал мне с добродушным видом: "Вы молодец — пишите русскую музыку. Дело же не в том, какой вы национальности: вот я, например, грузин, а музыку сочиняю русскую…" Потом, правда, выяснилось, что Вано Ильич, не грузин, а, все-таки, армянин. Во всяком случае, так утверждают братья-армяне… Как я говорю, а? Не заболтал вас еще?
… В этот самый момент — хотите, верьте, хотите, нет, — за композитором и его семьей пришла машина, которая должна была увезти моего собеседника на выступление. Назавтра он с женой и детьми собирался ехать загорать в Эйлат… Мне остается только пожелать счастливого отдыха — ему и его близким — и понадеяться на то, что сказанного выше вполне достаточно для "обнажения" натуры всенародно любимого композитора Владимира Шаинского, который, будем думать, все-таки, не превратится в обугленную головешку под зимним (!) израильским солнцем…
12.12.96
