* * *
Зимой 1995 года в Доме актера в Калашниковом переулке состоялась презентация коллективного российско-израильского сборника «Гостевая виза (29 взглядов на Израиль)». Среди авторов сборника — Нонна Мордюкова, Борис Чичибабин, Евгений Леонов, Лев Разгон, Лидия Либединская, Марк Захаров, Александр Иванов, Борис Жутовский и Зиновий Ефимович Гердт.
В тот вечер наша «пятиминутка» оказалась особенно длинной. Мне удалось поговорить с Зиновием Ефимовичем о многом. Среди прочего он сказал:
— Вы знаете, я до конца так и не понимаю слово «национальность». Мне кажется, что слово «одессит» отражает скорее национальность, чем понятие этнографическое. Я не раз бывал в Одессе и обратил внимание, что люди различных национальностей, живущие в этом городе, очень схожи между собой. И дело не только в особом одесском жаргоне и дикции, а в восприятии жизни и отношении к ней. Роман «Двенадцать стульев» написал русский Катаев и еврей Файзильнберг. Но правильнее сказать, что эта книга рождена двумя одесситами. И часто ловлю себя на том, что если уж говорить о национальной принадлежности, то ощущаю себя русским.
В трудные часы, дни я обращаюсь к Пушкину, Толстому, Пастернаку и нахожу в этом общении и спасение, и вдохновение. Вообще, если человек слишком углубляется в национальный вопрос, то путь к национализму недолог. Помню, не раз говорил мне покойный Дезик (Давид Самойлов — авт.): «Национализм возникает у людей, потерявших не только уверенность в себе, но и уважение к себе. Национализм не только не синоним слову патриотизм, но скорее антоним».
Я по-настоящему люблю Россию и любовь моя к России — это прекрасная и, как сказано у поэта, «высокая болезнь». Я побывал во многих странах, это были интересные и замечательные путешествия, встречи. Из последних мне больше всего запомнилась поездка в Израиль. Наверное потому, что сыграл там несколько раз в Тель-Авиве на сцене театра «Гешер» бабелевского Илью Исаковича. А может быть, еще и потому, что гидом моим был неподражаемый Гарик Губерман. И наверное более всего поездка в Израиль запомнилась встречами со старыми друзьями. Поверьте, расставаясь с ними в конце шестидесятых — начале семидесятых, я и не верил в возможность новых встреч. И все же даже в Израиле, этой удивительной стране, я скучал по России. Это — необъяснимо, пожалуй даже — интимно.
И тут Зиновий Ефимович вспомнил о своей давнишней знакомой поэтессе Сарре Погреб и прочел ее стихотворение, из которого по памяти я воспроизведу следующие строки:
«И смотрит вниз сквозь сумрак голубой созвездие, плывущее судьбой. Пустое! Суть в эпохе и стране. И тоненько нервущейся струне. Я люблю Сарру Погреб, — продолжил Зиновий Ефимович, — поэт она настоящий, и поняла, в чем суть, уж во всяком случае — не в национальности. А внешность, черты лица — неужто по этому судить о национальной принадлежности того или иного человека?» Стоявшая рядом Лидия Борисовна Либединская со свойственным ей юмором заметила
— Если уж судить о национальной принадлежности по внешности, то ни в Пушкине, ни в Лермонтове нет и оттенка славянской внешности. А Гоголь? Разве он похож на типичного русского? А есть ли более русский писатель, чем Николай Васильевич? О его отношении к евреям говорить не буду, но если уж о внешности — она далека от русской.
Вся наша компания — кроме упомянутых были Борис Жутовский, Юрий Рост, Александр Иванов — расхохоталась, а Зиновий Ефимович, задрав голову, обратился к Александру Иванову:
— Посмотрите, вот Саша Иванов и по происхождению, и по языку — русский человек и истинно русский поэт. А многие его принимают за еврея: длинный нос, печальные глаза, насмешливый взгляд… А уж за его мастерство и умение съехидничать, высмеять — его начисто причислили к евреям, как будто ирония, насмешливость, юмор свойственны только евреям Тут в разговор «вмешался» Александр Иванов.
— И все же иронизировать над собой, сочинять анекдоты о себе, смеяться во спасение свойственно евреям больше, чем другим народам.
Мы с Лидией Борисовной закурили, я предложил сигарету и Зиновию Ефимовичу, он отказался:
— Уже накурился, больше шестидесяти лет курил очень много, недавно бросил. Разумеется, инициатива исходила не от меня.
Он знал о своей тяжелой неизлечимой болезни, но жил так, словно ничего этого нет и даже юмор остался прежним. И интеллигентность — тоже.
При Гердте нельзя было произносить нецензурные слова, ругательства — тем более. Помню, на вечере Игоря Губермана произошло следующее: за кулисами Игоря кто-то предупредил, что в зале Зиновий Гердт. Он сказал: «Все понял» и первую строку в своем знаменитом четверостишии, написанном в 1991 году, вскоре после августовского путча в Москве:
«Получив в Москве по жопе, полон пессимизма, призрак бродит по Европе, призрак коммунизма», прочел так: «Получив в Москве по попе…» Зал дружно «поправил» Игоря, а Зиновий Ефимович поднялся за кулисы, буквально задыхаясь от смеха, и сказал Игорю: «Гарик! Ну слово «жопа» я и сам иногда произношу!»
И еще об одной встрече с Зиновием Ефимовичем. В мэрии Москвы проводилось совещание по подготовке к 50-летию со дня Победы над фашистской Германией. В работе совещания участвовали крупные чины — военные и гражданские. Собралась вся театральная элита Москвы — Элина Быстрицкая и Сергей Юрский, Марк Захаров и Марлен Хуциев… Где-то между Владимиром Этушем и Григорием Баклановым скромно приютился Зиновий Ефимович Гердт.
Участники совещания были активны и взволнованны, предлагали различные мероприятия к предстоящему празднику. Были несомненно интересные творческие предложения и планы. Зиновий Ефимович очень скромно и даже как-то застенчиво молчал, а когда «дебаты» явно подходили к завершению, вдруг неожиданно попросил слова.
Я, к сожалению, не записал эту короткую, но блистательную речь Гердта. Не удалось мне найти и протокол этого заседания. Но по памяти перескажу ее. Гердт говорил, что волнение в преддверии такого праздника и столь активное участие в нем московской интеллигенции вполне естественно, иначе быть не могло. Но его, Гердта, сегодня волнует другое: готовясь к празднику Победы над немецким фашизмом, мы как будто не замечаем (может быть проще не замечать, чем противодействовать?), как гуляет фашизм по Москве (Гердт подчеркнуто повернул голову в сторону сидевших во главе стола высоких начальников, военных и гражданских (среди них заместитель Лужкова Багиров, генерал-полковник Кузнецов, зам.министра культуры Швыдкий и др.), напомнил о недавних выступлениях по телевизору Эдуарда Лимонова и иже с ним, о распространяющейся платно и бесплатно в переходах Москвы литературе фашистского толка. Последние слова воспроизвожу уже по записи:
«Простите меня за то, моя реплика не совпадает с целью сегодняшнего уважаемого совещания, но я не мог сегодня не сказать об этом — все это волнует меня не меньше, чем память о войне, участником которой я был. Еще раз извините, господа» — с грустной улыбкой закончил свое выступление Зиновий Ефимович.
В зале буквально замерли, а через несколько секунд раздались аплодисменты, которые, конечно же, не входили в ритуал подобных заседаний.
После окончания собрания многие его участники направились к начальству «решать вопросы», как принято в таких случаях, а Зиновий Ефимович медленно пошел к выходу. Уже в вестибюле я подошел к нему, чтобы пожать руку в знак восхищения и благодарности. И вдруг:
— Знаете, Матвей Моисеевич, я всю вашу «Мозаику» не прочел, но рассказ «Иов из Шполы» перечитал дважды. Какая высокая и трагическая судьба у вашего Эзры. Были бы силы, я сыграл бы его в кино или хотя бы прочитал отрывки со сцены. Ваш Эзра близок мне еще и тем, что последние годы его прошли в Шаргороде, незабываемом для меня Шаргороде, где я несколько лет тому случайно побывал.
Но не в этом дело. Что больше всего запомнилось мне в вашей повести, это фраза вашего героя — извините, если процитирую ее неточно: «Самое великая мысль в еврейском учении — это: «Истинно добрые дела следует вершить, не думая о вознаграждении». Подумайте, как сказано! У вас там дан ивритский текст — как это звучит?
— Хесед шел емет — сказал я.
— Да, эти слова я бы поставил рядом с великими библейскими заповедями», — сказал Зиновий Ефимович.
В тот день Зиновий Ефимович выглядел хорошо, бодро. Случилось так, что это была моя последняя встреча с Гердтом. Впрочем, не совсем так — еще одна беседа с ним состоялась у меня по телефону незадолго до 50-летия со Дня победы. В одной из газет меня попросили написать материал под условным названием «День последний — день первый». Мне предстояло собрать воспоминания знакомых мне писателей, поэтов, художников, актеров о том, каким запомнился им день 9 мая 1945 года. Материал этот я так и не сделал, но помню, что своими воспоминаниями об этом дней со мной поделились: художник Борис Ефимов, журналист Давид Ортенберг, беседовал я с Лидией Борисовной Либединской, Ириной Ильиничной Эренбург. Решил поговорить и с Зиновием Ефимовичем.
Я знал, что здоровье его в ту пору было плохим. Позвонил Татьяне Александровне и очень осторожно поинтересовался, можно ли напроситься к Зиновию Ефимовичу на встречу. Она разрешила мне позвонить вечером в восемь часов и сказала, что трубку снимет сама, а там уж посмотрит, можно ли будет меня соединить с Зиновием Ефимовичем.
Вскоре он подошел к телефону, голос его был бодр и, я бы сказал, оптимистичен. На мою просьбу рассказать о «Дне последнем — дне первом» Зиновий Ефимович сказал, что с корреспондентом какой-то из газет на эту тему он беседовал уже давно и ничего нового он мне не скажет, да и не так это интересно.
Неожиданно спросил меня, когда я читал последний раз «Казаков» Толстого? «Давно», — ответил я. И вдруг, не знаю уж, по памяти или из книги, Гердт начал читать мне отрывки из «Казаков». В голосе его я не почувствовал никакой усталости, болезни тем более. Но было мне как-то не по себе, что больной, пожилой актер столь усердно дарит свое искусство единственному слушателю, да еще по телефону.
Несколько раз он прерывал свое чтение словами: «Послушайте, как написано! Это библия! Так писать мог только истинный пророк».
Не помню, сколько времени длилось это чтение, помню лишь, что после какого-то отрывка Зиновий Ефимович произнес свою, ставшую частой в наших разговорах фразу:
— Обязательно свидимся. Какие наши годы! — попрощался со мной и я уж не помню, успел ли я попрощаться с ним.
А может и лучше, если не попрощался.
Уверен, что о замечательном человеке и актере Зиновии Ефимовиче Гердте будет написано еще немало воспоминаний, исследований, книг. Я же не написать эти заметки — не мог, не мог не объясниться в любви к Зиновию Ефимовичу, тем более что при жизни его я этого так и не сделал.
Читать далее: номера страниц внизу
