Хазанов под колпаком у КГБ

* * *

Хочу воспроизвести часть моей беседы с Геннадием Хазановым, состоявшейся вскоре после августовского путча 1991 года.

М.Г. — Геннадий, я понимаю, что на баррикадах было не до юмора. Ведь вы понимали, что если бы события завершились по-иному, кого-кого, а вас бы не забыли…

Г.X. — Честно говоря, я в тот момент себе этого вопроса не задавал. На мой взгляд, тогда вопрос стоял о жизни или смерти. Человек не вправе выбирать из этих понятий «смерть», ибо жизнь — величайший дар небес, и человек должен бороться за него до конца. Августовские дни вокруг Белого дома — явление удивительное. Здесь были русские и чеченцы, грузины и евреи, армяне и азербайджанцы. Я не разделяю мнение тех, кто считает, что защитников было много. Мне думается, что их могло и должно было быть гораздо больше. Для многих эти события прошли незамеченными, а сколько людей сожалели о поражении гекачепистов? Поэтому не стоит впадать в эйфорию. Кто знает, что нас ждет еще…

М.Г. — Геннадий, давайте отвлечемся от этой темы, забудем временно даже и о «прошлых» жизнях. Вот о чем хочу спросить вас: ощущали ли вы себя евреем в «этой» жизни?

Г.X. — К сожалению, к своему стыду, я не знаю ни еврейского языка, ни истории (интересоваться стал ею только недавно, а когда путешествовал по Израилю, и, в особенности у раскопок Масады, понял, как много я потерял в жизни…). Мы не знаем ни своих корней, ни своих предков. В этом нет моей вины. Я пытался что-то выяснить у своей мамы, но ей около 80 лет; на многие вопросы она ответить уже не в состоянии, да и прежде едва ли интересовалась этим — было не до того… В какие-то периоды жизни о том, что я еврей, не задумывался. Однажды разбирая старые документы, я вдруг нашел свою учетную комсомольскую карточку и, представляете, обнаружил, что в рядах комсомола я был осетином. Я вспомнил тогда, что в момент заполнения этой карточки я не решился в пятой графе записать свою национальность «еврей».

Я прикинул: в комсомол Хазанов вступил в 1960—61 гг.

Хрущевская оттепель в зените: разоблачения культа Сталина, реабилитация жертв сталинизма, но «пятый пункт» остается «в силе», мало того, боязнь числиться «в евреях» становится генетической. Дальнейший рассказ Геннадия Викторовича подтвердил мои мысли:

— Значит, в момент заполнения комсомольской карточки я на что-то опирался, почему-то я сказал «осетин», а не «еврей». Поверьте, если бы я случайно не нашел комсомольскую карточку, то забыл бы об этой иронии судьбы. Но сейчас помню, как в ту пору я пытался трансформировать свою речь.

М.Г. — То есть вы делали все для того, «чтоб никто не догадался», что вы «немножечко еврей». На славянина, скажем прямо, вы не очень похожи, а за осетина, пожалуй, могли бы сойти. Кто мог подумать в пору вашего вступления в ряды ВЛКСМ, что «настанут времена такие», когда люди, ни с какой стороны не причастные к «богом избранному народу», добровольно пожелают в «пятом пункте» писать «еврей». И результат уже налицо: недавно кто-то мне сказал — не знаю уж, шутя или серьезно — что, несмотря на огромную эмиграцию евреев из России, численность их не уменьшается. А что касается давно совершенной вами «фальсификации», то думаю, что за давностью» орденоносный комсомол помилует вас.

В этом месте внесу единственную поправку в текст давнего интервью. Хочу запоздало извиниться перед читателями — я оказался неправ, утверждая, что численность евреев в России в связи с эмиграцией не уменьшается — по последней переписи их осталось немногим более 220 тысяч.

Вот фрагмент из другой моей беседы с Геннадием Викторовичем. Она состоялась незадолго до Первого съезда РЕКа.

М.Г. — А сейчас вы ощущаете свое еврейское происхождение?

Г.X. — Сегодня я не испытываю никакого национального ущемления и, казалось бы, я должен ощущать себя «человеком вне национальности». Но «все мы вышли из детства», и чувство национальной принадлежности осталось во мне, ибо многое в моей профессии и способе существования фундаментировано тем, на чем я возрос. Я нашел свою форму борьбы с обстоятельствами вокруг себя, придумывал свое «оружие» спасения. К великому сожалению, а может быть к счастью, плохое уходит из памяти. Я понимаю, что не могут всю жизнь евреи пребывать под психологическим прессом антисемитизма, иначе им нужно немедленно уехать из нашей страны. А сейчас, когда ситуация меняется не ежедневно, а ежеминутно, такое состояние вовсе невыносимо. И, наверное, объяснимо, что так много евреев, выросших в этой стране, искренне преданных ей, покидают ее. Хочу вам сказать, и это не просто фраза, которой я успокаиваю себя, — я убежден, что у евреев Советского Союза есть свое предназначение, своя миссия. Я спокойно мог бы уехать в любую страну мира, но я когда-то уже сказал, что если бы покинул СССР, то уехал бы только в Израиль. Только там я мог бы обрести себя и ощущать смысл жизни. Не могу сказать, что не вижу этого смысла здесь. Я прошел через переезд становления, борьбы за существование и вышел победителем…

Размышляя о феномене Хазанова, думаю вот о чем: Аркадий Исаакович Райкин, Михаил Жванецкий и Геннадий Хазанов в годы застоя воспринимались как этакие революционеры, как, своего рода, якобинцы. Диссидентами, разумеется, они быть не могли. В этом смысле искусство сценических актеров, эстрадных — в особенности, отличается от искусства киноактеров, от творений писателей: если не увидят при жизни, не прочтут — все равно останется. Когда-нибудь дойдет до читателей или зрителей. То, что сказал Хазанов, а главное — как сказал! — сделали его не просто кумиром, но героем в восприятии многих миллионов людей. Его искусство, как и Райкина, Жванецкого явилось защитой для тех, кто в ней нуждался, прежде всего, для интеллигенции, маленьких людей — наследников Акакия Акакиевича.

Почему зрителям так полюбился монолог выпускника кулинарного техникума? Главную роль в этом сыграл артистизм Хазанова, но не менее важным был другой фактор: зрители увидели на большой сцене людей, таких же «маленьких» или «еще меньше», таких же беззащитных, как они сами. Здесь же отметим, что этот монолог стал судьбоносным для Геннадия Хазанова — именно за его исполнение он получил главный приз (разделив его с Кларой Новиковой) на конкурсе артистов эстрады в середине 70-х годов. Когда Хазанов попадал в полосу запретов, а такое в конце 70-х — начале 80-х случалось нередко, то в студенческих и заводских клубах, на других площадках, где разрешали ему выступать (а иногда гастролировал без разрешения), публика просила — нет, не просила — требовала, чтоб он еще раз исполнил монолог выпускника кулинарного техникума.

В этой связи вновь задумываюсь над тем, почему такое место в жизни советских людей заняла сатира в 70-х — 80-х годах. Монологи Райкина, Жванецкого, Хазанова, Шифрина воспринимались зрителями, как, своего рода, сопротивление режиму. И если власть предержащие что-то позволяли Райкину, то для молодежи — а Хазанов многим моложе Аркадия Исааковича — это уже была крамола, граничащая с преступлением. Тайна взлета Хазанова, а он, по моему убеждению, приходится на 70- 80 годы, именно в том, что он нужен был в то время миллионам людей, что творчество его для них было не просто юмором, но и надеждой. Не прав был В.Чебриков и иже с ним, утверждая, «что выступления Хазанова… наносят ущерб делу воспитания патриотизма и гражданственности у советских людей». И уж, конечно, меньше всего думал Хазанов о классовых противниках, о том, что он работает им на руку. Быть может, сам того не подозревая, служил народу своему, а не его кремлевским «слугам».

Читать далее: номера страниц внизу