Раздумья мои нарушили неясные звуки. Прислушавшись, я уловил мелодию и отдельные слова «Эйл Молэй рахамим» — «Поминальной молитвы». Я оглянулся и невдалеке увидел старика. Невысокого роста, худенький, сутулый, в выцветшем драповом пальто. Опираясь на палку, слегка покачиваясь, он тихим старческим голосом напевал молитву. Рядом с молящимся стояла пожилая женщина. Я незаметно подошел к ним. Серебристо-седая борода придавала особое спокойствие и благородство изборожденному морщинами лицу старика. Слова, обращенные к Всевышнему, знакомые с детства и, казалось, забытые, оживали в моей памяти и сердце: «Он выше всех благословений, и песнопений, и восхвалений, и слов утешения, произносимых нами в мире…» Сам того не замечая, непроизвольно, я шепотом повторял слова молитвы, а когда она закончилась, неожиданно громко произнес. «Омейн!». Старик повернул голову в мою сторону и спросил:
— Кто рядом с нами?
— Молодой человек, не шаргородский, — ответила женщина.
— Не думал, что на таком древнем заброшенном кладбище, — сказал я,- можно еще кого-то встретить!
— Вы правы, молодой человек, — медленно произнес старик на чистом русском языке. — Кроме меня никто сюда уже не ходит. Да и кому сейчас есть дело до жертв гайдамацких набегов или чумы, посетившей Шаргород три века назад? Или еще многих-многих ужасов, ниспосланных Всевышним на это местечко? «Гибловка» называлось оно когда-то. Вы, наверное, знаете, что близится Рош а-Шана — праздник Нового года? Наступили дни, когда человек должен больше всего размышлять о своих деяниях за год прошедший. Канун Рош а-Шана — время раскаяния. Как сказано в Мидраше, «ворота мольбы открыты не всегда, ворота раскаяния же раскрыты всегда настежь». Каждый иудей знает, что покаяние — вершина мудрости. В преддверии Рош а-Шаны — праздника надежд и памяти — я прихожу сюда, к этим заброшенным и забытым могилам и напоминаю великому нашему Богу о душах людей, здесь покоящихся, ибо еще в детстве учитель мой Мотл Китайгородский внушил мне мысль, быть может, самую великую в нашем учении: «Хесед Шел Емет». Вы спросите, что это значит? Скажу вам: «Истинно добрые дела следует вершить, не думая о вознаграждении». Теперь вы поняли, почему я здесь, а не там, внизу, на новом кладбище?
Видимо, на старое кладбище я пришел, миновав его современный участок. На обратном пути я увидел памятники из черного, серого и розового гранита. Обнесенные могучими металлическими оградами, они витиевато возвышались над могилами. Скульптурные портреты, барельефы, цветные фотографии на фаянсе, надписи на русском языке и длинные эпитафии под ними… И только явные еврейские фамилии и изредка встречающиеся иудейские символы напоминали о том, что и это кладбище — еврейское.
Мы медленно дошли в сторону местечка и вскоре снова оказались у речки. Старик остановился и что-то сказал своей спутнице.
— Эзра Мордухаевич предлагает вам пойти с нами к могилам шаргородских цадиков, — обратилась она ко мне.
У речки над втоптанными и вросшими в землю древними надмогильными камнями исчезнувшего кладбища возвышались два старинных приведенных в порядок надгробия. Старик пальцами прикоснулся к буквам, высеченным на камнях, и только тогда я увидел, что зрачки его мертвы. Женщина, очевидно, была его поводырем. Старик долго стоял у могил цадиков и тихо нашептывал слова молитвы:
«…Даруй утешение скорбящим, всели в их сердце страх перед Тобою и любовь к Тебе, чтобы служили Тебе всем сердцем. И да будет их будущность мирной. Омейн».
Покоренный увиденным и услышанным, я попросил разрешения проводить Эзру Мордухаевича до дома.
Снова выглянуло солнце и залило мягким, неярким светом узкие переулки Шаргорода. Над нами неторопливо плыли облака, а мы медленно шли по тихим улочкам. Давно не испытанный покой вселился в мою душу.
Дом Эзры Мордухаевича, старый, покосившийся, казалось, обрадовался нашему появлению. Женщина — звали ее Евфросинья Ивановна — попрощалась с нами. Старик осторожно поднялся по деревянным ступенькам, ведущим к двери, прикоснулся пальцами к мезузе, приложил их к губам и пригласил меня в дом.
Большая комната, скромно обставленная. На стене слева фотографии в деревянных и металлических рамках. Под ними тяжелый дубовый стол с огромным фолиантом на нем; рядом большой старинный подсвечник. На полу выцветшие шерстяные дорожки. С интересом рассматривая комнату, я не знал, с чего начать беседу. Первым заговорил Эзра Мордухаевич:
— Что привело вас в Шаргород, молодой человек?
— Ветер странствий, — смущенно улыбнулся я.
— Что поделаешь, евреи любят путешествовать. Я уже не говорю о Вамбери, но задолго до него в Индию за астрономическими сочинениями был послан Якуб ибн-Тарик, а он привез оттуда в Европу десятичную систему счисления…
Очень скоро я понял, что судьба даровала мне встречу с человеком необыкновенным. Мне не хотелось уходить, но как сказать об этом старику?
— Если вы не спешите, я могу вам о многом рассказать… Уже долгие годы я разговариваю только с Богом или сам с собой. Не подумайте, что я сошел с ума! Нет, этого не случилось, ибо есть Бог и есть Тора. Открыв в ней людям свою волю, Всевышний велит нам следовать ей, и тогда человек сам становится Торой. В древнем предании сказано: «Каждая живая душа — как буква в Торе, и все души вместе составляют Писание». Тора, дарованная нам Всевышним, возвращает силы душе, потерявшей надежду и веру.
Старик придвинул к себе фолиант:
— Скажите, вы читаете Тору? Я счастливый человек, ибо впервые прикоснулся к ее страницам еще в детстве. Мне было шесть лет, когда меня отвели к меламеду Мотлу Китайгородскому. Отец мой был уверен, что без Торы и ремесла будущего у еврея не бывает, ибо, как сказано в Талмуде, «Не обучать сына какому-нибудь ремеслу — все равно, что готовить его к грабежу».
Детство мое прошло в Шполе. Скажите, «ветер странствий» не заносил вас туда? Если бы вы знали, что такое Шпола! Сколько десятилетий прошло с того дня, когда ноги мои последний раз шагали по ее немощеным улочкам и деревянным тротуарам, но и сейчас я вижу маленькие домики с открытыми настежь окнами, из которых доносятся громкие голоса хозяек, сообщающих соседкам через улицу все свои новости и меню предстоящей трапезы. Их голоса заглушали выкрики уличных стекольщиков, точильщиков; с разных сторон доносился ритмичный стук швейных машинок и свист рубанков, голоса лавочных зазывал и нежная мелодия скрипки… А на углу Смелянской улицы Пыня Стамбулер громко расхваливал свои кожухи — сейчас их называют дубленками. Пыня мальчиком попал в Стамбул и там научился шить модные кожухи.
О, дивная симфония местечек! Она исчезла навсегда, и в память о ней невозможно установить даже надгробие! Не так давно в Шаргород приезжали еврейские актеры из Москвы. Они думали, что показали жизнь старого местечка, но ничего похожего и даже напоминающего Шполу моего детства в их игре не было. А какой успех имели они у молодежи! Вы спросите, почему? Я вам объясню: Шаргород соскучился по еврейскому слову, даже если оно искажено.
Когда я был маленький, в праздник Пурим меня водили на площадь возле базара. Там выступали комедианты. Какие это были актеры! Они не думали об аплодисментах. Комедиант, закончивший первым свое выступление, обходил с подносом публику и собирал жалкие гроши за истинно замечательную игру. А актеры, приехавшие на гастроли в Шаргород, жили в Виннице, — их, видите ли, не устраивал «местечковый отель»…
Но больше всего меня удивило другое. После спектакля я пошел за сцену и хотел «перекинуться» еврейским словом с актерами. Так что вы думаете? Не с кем! На сцене они говорят по-еврейски, а за сценой — по-русски. Я ничего не могу понять! Разве можно быть еврейским актером, не зная языка? Я вам уже, наверное, надоел своими разговорами. Я так много говорю, как будто забыл, что в трактате «Авот» сказано: «При многословии не миновать греха». Но что поделаешь: «А швер арц рет асах» («Тяжелое сердце много говорит»). А я так соскучился по собеседнику…
Я сказал Эзре Мордухаевичу, что благодарен судьбе за встречу с ним, рассказал о своем давнем увлечении историей евреев Украины, о своих поисках…
Тихий предсубботний вечер распростерся за окном.
— Уже темнеет, — проговорил старик. — Скоро зайдет солнце, и вы зажжете свечи в моем доме. Мы будем праздновать Субботу с думой о Боге, чтобы, как сказано в Талмуде, «слиться с его высшим светом». Давно уже я ослеп, но свет, исходящий от Создателя, озаряет мой разум и путь.
Я зажег свечи, и тепло их огня и света заполнило комнату. Эзра Мордухаевич попросил меня найти в старом серванте бутылку с наливкой. Сложив ладони, повернувшись лицом на восток и наклонив голову, покрытую ермолкой, он произнес над вином благословение Субботе, и за скромной трапезой мы продолжили нашу беседу.
Я не мог понять, как в этом человеке — слепом, одиноком и, наверное, познавшем немало горя, сохранилось так много доброжелательности и душевного покоя. «Может быть, единственный путь к святости и к Богу — одиночество», — подумал я.
Оказалось, что старик обладает еще одним свойством — читать мысли собеседника.
— О ваших раздумьях в Талмуде сказано: «Кто от наказания небесного становится лучшим в своем поведении, тот должен радоваться постигшим его страданиям, потому что они принесли ему великую пользу. Следует возносить за них благодарение Богу, как за всякое другое счастье».
Старик задумался, а потом сказал:
— Поднимем рюмки в честь Субботы. Она помогает нам избавиться от суетных мыслей.
Я выпил и похвалил настойку.
— Настойка у меня такая же, как в старые времена, а закуска скромнее, чем бывала по субботам у самого бедного бедняка в Шполе. Хотите, я расскажу вам о Субботе в доме меламеда Китайгородского? Какие это были благословенные вечера! Дочери меламеда — Лейка, Бетя и Доня надевали белые платьица и торжественно садились к субботнему столу. На белоснежной скатерти появлялись одна за другой тарелки с вкусными яствами: в маленькой тарелке — салат из бобов и гороха, рядом — длинная тарелка с селедкой, обложенной луком; в глубокой тарелке — очищенные от кожуры огурцы; в центре возвышался цыпленок, начиненный фруктами.
А к приходу из синагоги хозяина на стол подавалась фаршированная рыба.
Во главе стола восседал хозяин, а рядом с ним — его сын Иосиф. После молитвы, произнесенной хозяином, дочери зажигали субботние свечи. Но самое замечательное наступало позже — после субботней трапезы все распевали еврейские гимны и песни.
Еврейские песни… Вы, наверное, думаете, что они только о бедном местечковом портном и обездоленной девушке. Не так, нет, не так! Знаете ли вы, что такое музыка для еврея? Каждый еврей есть певец перед Богом, каждая буква в Торе — музыкальная нота; в еврейских мелодиях так много сердца… А еврейские песни, возникшие в диаспоре, — это скорбная симфония о горькой судьбе народа-изгнанника, тоскующего по своей древней родине…
Читать далее: номера страниц внизу
