* * *
Впервые с момента нашего знакомства я хотел, чтобы Эзра Мордухаевич перестал рассказывать. Я ощущал неимоверную усталость, голова разрывалась от боли… Эзра Мордухаевич, видимо, не только мог читать мысли собеседника, но и чувствовал его состояние:
— Молодой человек! Головная боль пройдет через несколько минут. Вы хотите закурить. Пожалуйста.
Я закурил. В этот момент вошла Евфросинья Ивановна с огромным подносом.
— На що це ви курыте до обиду!? Покоштуйте мого борщыка и вареныкив з картофлею, та з пиджареною цибулькою.
Евфросинья Ивановна предложила мне выпить рюмочку ее «изделия», а Эзра Мордухаевич как всегда перед едой произнес молитву и выпил стаканчик вишневки. Вдруг я подумал о том, что второй день ем вегетарианскую пищу. И снова Эзра Мордухаевич уловил мои мысли:
— Тора запрещает причинять страдания животным. Человек не вправе приступить к трапезе, если голодны его животные. И еще сказано в Писании: «Любовь Всевышнего распространяется на все творения Его». Однажды меламеду Мотлу Китайгородскому рассказали, что один из его учеников бил свою собаку. Учитель ответил притчей:
«Хозяин вел на бойню теленка. Когда теленок увидел нож в руках человека, он вырвался и, подбежав к хозяину, попытался спрятать голову в полы его пальто, умоляя о спасении. Но хозяин оттолкнул теленка, сказав: «На то ты создан Всевышним». Жестокие слова эти услышал Бог, и ниспослал человеку, не ведавшему жалости к животным, тяжелую старость».
Рассказ этот я услышал в детстве, и с того дня стал вегетарианцем. Но это не то «самое важное», о чем хочу вам рассказать… Встреча с вами предначертана мне судьбой. Видимо, надо было, чтобы кто-то узнал о моей жизни. Я уверен: вы не только путешественник, но и писатель. Почему я так думаю? Кто еще имел бы терпение вторые сутки слушать слепого старика?
Я давно понял, что рядом со мной был человек воистину святой, оставшийся в преклонном возрасте таким же чистым и невинным, как в час своего рождения, ибо пронести через всю жизнь заповеди Бога своего, и не только пронести — следовать им в самые трудные дни и ночи жизни своей, может только человек, сохранивший чистоту детского восприятия мира, смирение и кротость. Ни одной злой и порочной мысли не было в сердце этого человека. Мне хотелось обо всем этом сказать Эзре Мордухаевичу, но, как всегда, он опередил меня:
— Даже в минуты гнева человек не должен быть жестоким и злопамятным, ибо, если пророки запрещали с пренебрежением относиться к бездушным камням, то уж люди не вправе причинять зло друг другу.
Когда закончилась война, я думал, что мир, истинный мир водворится на белом свете. Но тяжелые времена не кончились и после этой жестокой войны. Я расскажу только об одной ночи, самой страшной ночи в моей жизни… Эта холодная январская ночь 1953 года породила в моем сердце ненависть. Я вновь нарушил заповеди и впал в тяжкий грех. Не думайте, что я каюсь. Грешить и каяться — непростительно перед Ним, ибо в Талмуде сказано: «…покаяния не искупляют от грехов».
15 января я пришел как обычно за Мирьям в детский садик. В тот день она не бросилась мне навстречу с восторженным криком: «Мой папулька!» Что случилось? Меня пригласила к себе заведующая Сима Марковна. В глазах ее был испуг. Она сказала: «Не волнуйтесь, Эзра Мордухаевич, Мариночка здорова. Но произошло нечто ужасное…» Заведующая подошла к двери кабинета, открыла ее и, убедившись в том, что никто не слышит нас, продолжила: «Сегодня Вася Стернов, сын начальника МГБ (последние слова она произнесла, приложив палец к губам, а потом на ухо шепнула: «Вы поняли, МГБ!») сказал Мариночке, что такие, как ее папа, хотели отравить Сталина. Марина набросилась на него, и, крича на весь сад: «Мой папа воевал с немцами, он имеет ордена и медали», ударила его по лицу. Воспитательница с трудом оторвала Мариночку от Васи…» Губы заведующей дрожали, нервный тик исказил лицо. Шепотом она продолжила свой рассказ:
«В этот момент в комнату, где были дети, вихрем влетела нянечка Гаврилюк и с криком «Скоро вони нас вбиваты будуть» взяла на руки Васю и, всячески его успокаивая, унесла на кухню. Вы — мудрый человек, скажите, что теперь будет со мной, с вами, с нашими детьми? Если меня посадят, моя старая мать умрет, а мои дети станут детдомовцами…»
Я зашел в комнату. Мирьям сидела на стульчике и всхлипывала. Увидев меня, она расплакалась. Слезы ребенка — бывает ли что-то страшнее этого? Я на руках отнес ее домой. Ни слова не проронив, она улеглась в одежде спать, а я сидел над ее кроваткой всю ночь. Не всю…
Среди ночи раздался стук в дверь. Я подошел к окну. За окном — лунная зимняя ночь, а у дверей стояли двое. Я все понял. Открыл дверь. Один из стоявших за дверью вошел в прихожую: «Собирайтесь, пойдемте с нами». — «А как же ребенок?» — «Это не ребенок, а исчадие врага народа. С ней разберутся отдельно».
В прихожей стоял лом, я хотел взять его и… Но Всевышний не дал мне сделать это. В сопровождении «гостя» я вошел в комнату, надел пальто и взглянул на Мирьям. Она спала глубоким детским сном. Я мысленно попрощался с ней и собирался выйти вместе с пришедшим. Но вдруг взгляд его остановился на этажерке, где находилось единственное мое богатство: старинные книги и фолианты, доставшиеся мне в наследство от отца и чудом сохранившиеся в годы войны. Мой незваный гость бросал книги на пол и с криком «Ясно, откуда контра идет» сапогами топтал Священное писание. Я попросил его, чтобы он не кричал так — рядом спит ребенок. Схватив чемодан, он небрежно набросал в него замечательно изданные тома Еврейской энциклопедии, Талмуд и Тору и велел взять мне чемодан с собой.
«Теперь у нас есть доказательства поважнее, чем свидетельские», — торжествующе заявил он. В книгах хранились мои дневниковые записи, сделанные на идише. Я знал, что если их прочтут, то случайность, как перед расстрелом в штрафбате, меня не спасет.
Через несколько минут, в сопровождении двух приходивших за мной людей, я оказался в «черном домике» — так назывался дом в Шаргороде, где располагалось районное отделение МГБ. Меня долго водили по темным коридорам, потом затолкали в какую-то холодную комнату. Я чувствовал, что замерзаю, но не было сил сопротивляться, как это случалось в годы войны.
Уснул я или потерял сознание — не помню. Очнулся от крика. Где-то рядом в комнате истязали человека, он стонал, произносил какие-то слова, но понять я ничего не мог… Один из тех, кто доставил меня в «черный домик», препроводил меня в огромный ярко освещенный кабинет.
За столом сидел молодой мужчина. Лицо холеное, взгляд пустой и колючий. Около него стоял очень маленький худой человек, рост его не превышал высоту кресла сидящего.
— Ну что, еврей паршивый, говори все, если хочешь вернуться к дочери. Не признаешься — через час мы ее увезем в спецприемник, с ней разберутся там, а мы с тобой — здесь. Понял, гражданин Брин? — В этот момент раздался телефонный звонок. Следователь снял трубку. — Сейчас буду. Здесь у меня Геннадий Леопольдович. Он все сделает не хуже меня. Слушаюсь, выезжаю.
«Карлик» сел в кресло, долго смотрел на меня своим пронизывающим злым взглядом и, ударив кулаком по тому Талмуда, лежащему перед ним на столе, сказал:
— За любую из книг, которую мы нашли у вас, можно сажать на десять лет, а у вас их, гражданин Брин, десятки. А чему вы научили свою дочь? Избивать детей работников МГБ! Вы думаете, вам простят это? А ваше прошлое, штрафбат… Я давно знаю вас и хорошо к вам отношусь. Вы умный человек, я не хочу, чтобы вы испытали на себе все, что можно испытать в этом доме. Вы уйдете отсюда ровно через десять минут, и никто не узнает, что вы были у нас. И дочь не успеет проснуться до вашего возвращения. Я сказал, нам хватит с вами десяти минут. Нет, достаточно одной минуты! Подпишите эти показания. И все.
Я спросил, могу ли я ознакомиться со «своими» показаниями.
— На вашем месте я бы этого не делал. Уйдет лишнее время, а ребенок дома один.
Я попросил отвести меня в уборную и сказал, что возвратясь — подпишу.
— Зря вы тянете время. Эти еврейские штучки могут погубить вас.
Он нажал на кнопку, явились два охранника и поведя меня в туалет. У одной из дверей они приказали мне остановиться. Открыв ее, первый вошел в комнату, а второй подтолкнул меня к порогу, и я увидел лежащего на полу в луже крови человека. Две огромные рыжие крысы копошились в этой луже и лизали кровь. Несчастный стонал, ворочался. Вошедший в комнату пошевелил его сапогом и сказал стоящему около меня: «Пока хватит, а то завтра не будет нам работы».
Я зашел в сортир, думал, что хотя бы на минутку останусь один, но охранник стоял рядом. Когда я вернулся, «маленький» следователь сказал мне:
— Надеюсь, теперь-то вы все вспомнили? Читайте быстро и подписывайте. Минуточку, сначала подпишите этот документ.
Я прочел «документ», в котором значилось, что в случае разглашения факта о пребывании в указанном учреждении я буду привлечен к уголовной ответственности по каким-то двум статьям.
— Все поняли, Брин? А второй документ сегодня подписывать не будем. Я переговорил с руководством, и мы решили, чтобы вы сами написали о банде врагов народа, орудующих в Шаргороде. И подробно о каждом… Сейчас идите домой и подумайте, а уж о чем написать, надеюсь, вы поняли. Запомните на всякий случай фамилии.
Я прочел список. В нем значились фамилии людей, хорошо мне знакомых, среди них — врачи, лечившие Ривку. «Не будь клеветником», — сказано в заповедях… Кружилась голова, и лишь одна мысль — что с Мирьям? — вытесняла все остальное.
— Еще два условия, — продолжил карлик. — Письмо ваше будет опубликовано в местной и областной газете. Вы будете выступать по радио. И от слов своих вы не откажетесь ни под каким видом. Поняли? Идите к своей дочери и подумайте, что сделал я для вас.
Не помню, как доплелся до дома, помню лишь, что Мирьям застал спящей.
Я принялся готовить ей завтрак. И вдруг снова стук в дверь. Но очень тихий, осторожный. Я, как и несколько часов тому назад, выглянул в окно. Около двери стояла женщина. Открыв, я узнал в ней Забокрицкую, заведующую детским садом. Она не захотела зайти в комнату и в прихожей рассказала мне, что вчера поздно вечером к ней зашла подруга нянечки Гаврилюк, до которой дошло, что отец Васи звонил секретарю райкома, и тот сказал, что МГБ и райкому повезло: давно пора поднять кампанию в нашем городе против американских агентов. Шаргородский отдел МГБ запоздал с этим делом, а теперь повод искать не надо — он сам появился. Всего больше обрадовала секретаря райкома возможность избавиться от Симы Марковны. Наконец-то его жена, не справившаяся с работой учителя в школе, займет ее место. Поговаривают, что секретаря райкома намерены перевести на работу в Киев, и начальника МГБ, своего верного друга, он обещает взять с собой, если отдел МГБ правильно решит «еврейский вопрос» в Шаргороде.
— Неужели, Эзра Мордухаевич, нас снова будут гнать, как тогда, в сорок первом? — Сима Марковна разрыдалась так громко, что проснулась Мирьям. Она потянулась ко мне и снова заснула на моих руках. — Эзра Мордухаевич, я хочу спросить вас, в чем мы так провинились перед Богом?
И снова передо мной возникла страшная картина осени 1941 года. Измученные люди тянутся бесконечно длинной колонной. Сима Марковна, ее мама и двое маленьких сыновей шли рядом со мной. В какой-то деревне к нам подошла женщина и дала торбу с продуктами. Мама Симы Марковны с силой толкнула Борю, трехлетнего своего внука и сказала женщине: «Врятуйте хоч його» («Спасите хотя бы его»). После войны, они нашли Борю, но долго еще он называл мать «тетя Сима» и просился назад — «домой, к маме»…
Сима Марковна, наверное, догадалась о моих мыслях.
— Мы погибли, — продолжала она сквозь слезы. — Маму я хочу отправить к родственникам в Россию, говорят, там не так страшно. Но как объяснить ей, восьмидесятилетней женщине, необходимость такого неожиданного путешествия? Я решила отправить вместе с ней Лёнечку, а Боря останется со мной, что будет со мной, будет и с ним!
Она поцеловала Мирьям, попрощалась со мной и, оглядываясь, вышла из дома. Я проводил ее до калитки.
Милая, замечательная моя Сима Марковна! Она и не догадывалась, что своим приходом спасла меня и Мирьям. Через час я покормил Мирьям и собрал немного самых необходимых вещей, а потом сказал дочке:
«Мы поедем на поезде далеко-далеко». Мирьям обрадовалась. За двое суток пути она ни разу не спросила, куда мы едем, и только когда мы ночью вышли из поезда на маленькой станции, сказала: «Папочка, мне здесь не нравится!» Дождавшись утра, мы отправились в деревню, где жил мой фронтовой друг Максим Богомолов. Он давно звал меня к себе, нарисовал в письме маршрут от станции до дома. По пути меня страшила мысль: а если не застану Максима дома? Но есть Бог, и он милостив был в тот день ко мне и Мирьям. Максим оказался дома и был счастлив нашему приезду.
Читать далее: номера страниц внизу
