* * *
Близилась полночь. Я посмотрел в окно: булыжная мостовая, освещенная луной, серебристой змейкой убегала вдаль; золотые светлячки звезд кружились вокруг багрового диска луны. Старик, наклонившись, произнес молитву «Шма»: «Слушай, Израиль. Господь наш Бог — Бог единый…» После молитвы снова наступила тишина. Мне хотелось спросить Эзру Мордухаевича, почему так несправедлив к людям праведным Бог единый, Бог Израиля. Но и на сей раз, его ответ опередил мой вопрос:
— В Торе сказано: «Всей душой люби Бога и тогда, когда Он отнимет душу твою и тебе придется жертвовать жизнью своей для прославления имени Его». Бог всегда справедлив. Только время — властелин всего сущего — по силе своей может сравниться с Богом. А может, время и есть Бог? А мне так хочется, чтобы поток времени, безжалостно уносящий все и вся, пощадил хотя бы воспоминания. Я вам уже сказал, что в моем возрасте вся жизнь — это беседы с Богом и размышления. И еще воспоминания. Если бы я не ослеп, то написал бы о многом: мне так хотелось оставить людям мои мысли, исходящие из сердца. Да-да, не из головы, а именно из сердца. Ошибаются люди, полагающие, что человек, углубившийся в себя, находит покой. Не совсем так! Человек не может быть вольным, как птица или ветер. Прошлое живет в людях. Молитвы, услышанные мною в детстве, пение скрипки Иосифа, переулки Шполы живы в моем старом сердце, как и ужасы последней войны. Но о войне, если хватит вашего терпения, я расскажу вам завтра. Пора отдать должное ночи. Бог создал ее для отдыха и размышлений.
Эзра Мордухаевич предложил мне отдохнуть на диване, а сам пошел в соседнюю комнату. Я не мог заснуть, пытался что-то читать, размышлял о прожитых годах, о суетности своей жизни. Жажда нового и неведомого влекла меня к путешествиям и не оставляла времени на медленные раздумья. Мне казалось, что постоянная перемена места, новые впечатления позволяют сохранить душевный покой. И только в эту длинную, бессонную ночь я понял, что убегал от себя, от собственной сути, от близких и родных, так искрение меня любивших. Я думал о том, что суетность ускоряет неумолимое течение времени, вытесняет из души прошлое, искажает человека и отдаляет его от истинного «я».
В раздумьях прошла ночь, я задремал лишь на рассвете и вскоре проснулся — скрипнула дверь. Старик тихой походкой вошел в комнату и, полагая, видимо, что я сплю, повернулся лицом на восток и шепотом произнес утреннюю молитву. Я поздоровался с ним, пожелал ему доброго дня.
— Почему вы так рано проснулись? Если вы истинный путешественник, то должны уметь отдыхать. Бессонница — подарок для стариков. Вы еще успеет познать это.
Мы пили чай вприкуску с карамелью.
— Вы хотите знать, о чем я думал ночью? Слава Богу, есть о чем думать. Мне вспомнились предсмертные слова Иосифа Китайгородского: «Моей рукой владеет Бог». Он ошибся, юный Иосиф! Музыка, исходящая от его скрипки, и есть Бог, ибо только ей дано переносить душу в небеса. Мы часто ищем Бога, где его нет, и нередко ищем его деяний там, где Он сам является нам.
Эзра Мордухаевич попросил еще раз поставить Сен-Санса. Он задумался, а потом продолжал:
— Бог желает, чтобы люди делали добро друг другу, а что творят они? Я расскажу вам о своей жизни, и вы, таким образом, станете первым читателем моей ненаписанной книги. Ибо жизнь каждого человека не менее интересна, чем история целого народа. О моем детстве вы уже что-то знаете. А юность, молодость? Как у многих моих сверстников, годы эти промчались под звуки бодрых маршей. Незадолго до войны, в 37-м, судьба занесла меня в Шаргород. Мой бывший одноклассник, комсомольский активист, был здесь тогда председателем артели «Еврабочий»; он устроил меня туда бухгалтером (хотя по образованию я — учитель).
А потом война. Мне кажется, что когда она началась, люди, забывшие Бога, отказавшиеся от него, снова обратились к Нему.
Летом 41-го года фашисты с неимоверной скоростью двигались к Подолью, и люди спасались от них бегством. Не дай вам Бог видеть толпы, в отчаянии покидающие насиженные места!
Переполненные поезда, машины, телеги… А те, кто не успел и не сумел уехать, уходили пешком на восток, унося с собой глоток надежды и свои жалкие пожитки. Шли дети, старики… Я оказался с теми, кто уходил пешком. Если бы вы видели эти места! Удивительной красоты леса и синий шатер неба; небольшие речки и ручьи, к ним бегущие; белые лилии на воде, над ними — задумчивые вербы; неожиданно возникающие церкви и их отражения в глади рек и прудов… И как же неестественно выглядели на фоне этой дивной природы толпы несчастных людей, потерявших близких, веру и надежду! Уставшие, изможденные, медленно брели они по узким грунтовым дорогам. Не помню, сколько дней и ночей мы шли. Думаю что очень долго, ибо за время пути состарились дети… Они повисали на руках родителей, засыпая на ходу с закрытыми глазами продолжая свой тяжкий путь. Вы видели когда-нибудь морщины на лицах детей? Ничего страшнее не бывает! А глаза, еще недавно лукаво и хитро улыбающиеся глаза, стали такими недетскими…
Немцы догнали нас, и в конце осени мы оказались в Печоре около Тульчина. Мы увидели место, огражденное колючей проволокой. Так вот куда нас привели! Всех загнали в огромный сарай, и обессилевшие люди молча принялись обустраивать предстоящий ночлег… И вдруг в темноте, нарушив тревожную тишину, раздался голос молящегося, с каждым словом звучащий все громче и уверенней:
«Мы должны благодарить, превозносить, воспевать, благословлять и славить Того, кто вывел нас из рабства на свободу, от скорби к радости, от печали к празднику Субботы. Люди, кто забыл нашего великого Бога, помните — Он с нами».
— Я никогда не хулил Бога, — продолжал свой рассказ Эзра Мордухаевич, — перед войной не забывал о молитвах наших предков, о Торе. Но в ту страшную ночь в Печоре неведомый проповедник напомнил мне, что Бог — это Надежда, а отчаяние может разбить сердце человека.
О Печорском лагере я вам рассказывать не буду. Нет сил. Но лагерь этот стал моей судьбой.
Наверное, судьба тоже Бог. Порой мне кажется, что она выбирает момент, чтобы мы убедились в ее существовании. И только в Печоре, каждый день встречая смерть, я понял, что горести, несчастья, ниспосланные нам судьбой, бессильны перед нашей верой в Создателя. Ибо душа человеческая — это часть Божественного, это проявление Творца на земле, и это дает человеку силы в самые трудные минуты взывать к Богу, надеяться на его помощь.
По ночам к колючей проволоке лагеря приходили жители близлежащих деревень, и нам иногда удавалось совершать обмены. За кусочек хлеба отдавали все, что сохранилось в жалком скарбе. Однажды мне удалось выменять золотые часы, доставшиеся от отца, на полбуханки хлеба. Счастью моему не было предела, ибо я знал, что в ближайшие дни не умру. Даже жизнь мучительную, висящую на волоске, хотелось продлить.
Проходя мимо барака, в котором жили женщины и дети, в темноте я разглядел груду тел, сваленных около него. Это были тела умерших и умирающих. А откуда-то со стороны до меня донесся тихий детский плач. Над лежавшей на земле женщиной наклонилась девочка.
«Штарб нит, мамэ, их бэт дих зэйэр, об аф мир рахмунэс» («Не умирай, мамочка, очень прошу тебя, сжалься надо мной!»), — всхлипывала она.
Я поднес ко рту женщины кусочек хлеба, но губы ее уже похолодели и были неподвижны. Девочка, рыдая, рассказала мне, что маму, еще живую, выволокли из барака и бросили среди умерших. Она тайком перенесла ее сюда и пыталась оживить своим дыханием. Я дал девочке кусочек хлеба и уговорил ее вернуться в барак.
Утром я подошел к женскому бараку и снова встретил девочку, которую видел ночью. Несмотря на убогую одежду, она была поразительно хороша. В огромных серых глазах бесконечная печаль. На черной глади волос выделялась неожиданная седая прядь… Я хотел сказать ей что-то утешительное, но внезапно появившийся полицейский приказал мне и еще двум мужчинам уложить трупы на телегу и следовать за ним. Двое впряглись в телегу, я толкал ее сзади. Впервые я оказался «по другую сторону» колючей проволоки. Метрах в пятистах от лагеря мы выкопали яму и в ней захоронили тела умерших. Осмотревшись, я увидел, как много надмогильных холмов вокруг… На обратном пути я впрягся в телегу вместе с другим человеком, явно молодым и еще энергичным. Воспользовавшись случаем, он сказал мне, что в следующий раз намерен совершить побег, а после него могу это сделать я. За определенную мзду можно договориться с полицаями.
И снова наступило молчание, пожалуй, самое длительное за часы нашего с Эзрой Мордухаевичем общения.
— Не думайте, что память моя сдала, и я забыл обещание не рассказывать вам о Печорском лагере. Простите, не смог… Воспоминания рубцами застыли в моем старом сердце… Страшное испытание — решиться на побег. Нет, я не боялся неудачи. Понимал, что выстрел в спину мне не грозит. Но уйти от смерти, оставив тысячи обреченных, — какие это муки! И все же я решился… Много дней и ночей я брел на восток и, наконец, дошел до линии фронта. Потом был штрафбат. Бывало там страшнее, чем в Печоре. Но я пощажу вас и об этом не расскажу…
А когда война закончилась, я вернулся в Шполу. Из моей семьи никто не уцелел. Оставаться в Шполе я не мог. Уехал в Шаргород. Мне было уже далеко за тридцать. Я говорил вам о человеческой памяти. Онa — великий и жестокий дар природы. О многом мне хотелось забыть навсегда, но прошлое не покидало меня, и я тщетно молил Бога о забвении. Говорят, что время — лучший лекарь, но я не понимал, почему Всевышний не посылает мне лекарства и не избавляет меня от воспоминаний…
Все же Бог внял моим мольбам. Он не отнял у меня памяти о прошлом, но послал невиданное счастье — встречу с поистине замечательной девушкой. Имя у нее было библейское — Ревекка, Ривка. Это было на свадьбе моего друга. Вы бывали на еврейских свадьбах в местечках? О, это — особый мир! Самые бедные евреи, отказывая себе во всем, всю жизнь копили жалкие гроши, чтобы выдать замуж дочь «не хуже других». Тосты на еврейских свадьбах не просто пожелания. Это поучения из Талмуда, притчи. Это поток милосердия и искреннего стремления обеспечить будущее молодоженов. Если вы не бывали на еврейских свадьбах, то, может быть, на грузинских? В чем-то очень схожи эти застолья. Я снова увлекся…
Ривка, сидя в кругу своих говорливых ровесниц, выделялась среди подруг и красотой, и какой-то неподдельной чистотой. Я не мог отвести взгляда от этой незнакомой девушки. Пришел мой черед произносить тост, и я начал так: «Великий наш Бог перед тем, как повелел мужчине отречься от себя и добывать пропитание, сказал женщине: «Отречения твои умножу во много раз…» Я рассказал о любви Сары и Авраама и о том, что Сара последовала за мужем в неведомый и тяжкий путь, разделяя с ним одиночество и лишения. Напомнил, что Исход из Египта был немыслим без предводительства Моисея и замечательной еврейской девушки Мирьям, за достоинства которой Бог ниспослал жаждущим в пустыне Аравийской источник чистой воды.
Читать далее: номера страниц внизу
