О знаменитом советском режиссере Леониде Варпаховском, его расстрелянной жене, мытарствах в ГУЛаге и том, как автор превратился в … Альберто Сорди
Александр КАНЕВСКИЙ
Недавно позвонил мне один из моих читателей и попросил опубликовать что-нибудь о Леониде Варпаховском:
— Наступил февраль, это повод написать о нём: в феврале 1976 года он расстался с жизнью. Напишите, ведь вы его хорошо знали, даже дружили с ним.
Это правда: мы были дружны. В моей книге "Смейся, паяц!" есть глава о нём, называется "Бант имени Мейерхольда" — её я и опубликую.
* * *
Леонид Викторович Варпаховский появился в моей жизни случайно. Когда он вернулся после семнадцати лет, проведенных в заключении, то не сразу был допущен в Московские театры: его имя было связано с Мейерхолдьдом и это пугало чиновников от искусства. Поэтому он пока ставил спектакли в Грузии, в Украине, в Ленинграде.
Это был красивый, элегантный человек, с седыми висками и с бантом на шее, завязывать который его научил Мейерхольд. Леонид Викторович очень этим гордился, ни с кем секретом не делился, но, в знак нашей дружбы, обещал завещать его мне – но, увы, не успел.
Союз Кинематографистов СССР предложил ему поставить шоу – открытие Первого Международного Московского Фестиваля. Сценарий этого шоу заказали мне – вот так мы и встретились.
Заказывало сценарий фестиваля Бюро Пропаганды Советского Кино, Худсовет был очень разношёрстный, присутствовали и Народные артисты и администраторы и помрежи. Читал Леонид Викторович, слушатели прекрасно реагировали, но одна из помрежей всё время его прерывала вопросами и замечаниями. Я видел, что он занервничал, стал сбиваться. Во мне закипала злость и, когда она в очередной раз прервала его, я взорвался
— Уважаемая Белла! Режиссёр читает сценарий, вы мешаете своими вопросами! Когда дело коснётся олифы и гвоздей, ваше мнение будет бесценным. А пока – помолчите!
Она вспыхнула, что-то фыркнула, но уже до конца худсовета молчала. Сценарий приняли очень хорошо. Когда мы возвращались, он поблагодарил:
— Спасибо, Сашенька, что вы вмешались – она не давала мне нормально читать.
— Вам не стыдно? – спросил я. – Вы, режиссёр Варпаховский, не могли осадить эту нахалку!
— Проклятое воспитание: отец сурово наказывал нас, если мы были грубы с горничной или кухаркой – нас не пускали гулять, лишали сладкого. Он говорил: «Они от тебя зависят и не могут ответить. Если ты такой храбрый – нападай на тех, кто выше тебя по рангу или, хотя бы, на твоём уровне». Это вошло в меня на всю жизнь, ничего не могу с собой поделать.
Варпаховский помнил о своём происхождении, но никогда не кичился им – наоборот, часто над ним подшучивал. Например, говоря о своей второй жене, Иде Самуиловне, бывшей одесситке, он с трагическим видом произнёс:
— Что творится, Сашенька, что происходит: я, потомственный дворянин, женился на дочери Одесского биндюжника!.. Сашенька, гибнет дворянство, гибнет!
Его первая жена, пианистка Маликовская, ученица Нейгауза, уже тогда гастролирующая по Европе, после его высылки была расстреляна «за шпионаж», а шестимесячного сына лишили его фамилии и отдали в какой-то детский дом. Мальчика потом с трудом отыскала сестра Леонида Викторовича.
Вспоминая об этом, он как-то сказал мне:
"Я читал, что даже при Иване Грозном опричникам запрещалось убивать кормящих матерей!"
С Идой Самуиловной Зискинд он познакомился на Колыме, она тоже была в лагерях как жена одного из расстрелянных советских военачальников. Он там поставил «Травиату» — она пела Виолетту, тогда они и полюбили друг друга. После каждого спектакля её и всех хористок под конвоем уводили обратно в лагерь. Он шёл сзади и насвистывал арию Виолетты, чтобы она знала, что он её провожает. Нельзя было это делать открыто, потому что её могли больше не привести. До конца его дней она была его верным и преданным другом, он очень любил её, что не мешало ему подшучивать над ней. Как-то она всё жаловалась на свои больные ноги, что они «ноют и крутят». Он ответил фразой, которую я потом передал одному из персонажей моего рассказа «Старый двор»:
— Не надо было ходить с Мойсеем через море!
У них была дочь Аня, ставшая актрисой, снимавшаяся во многих советских фильмах. Она хорошо училась в школе, у неё были сплошные пятёрки, и я слышал, как Леонид Викторович просил её:
— Анька, пожалуйста, получи хотя бы одну двойку – мне стыдно быть отцом круглой отличницы!
Мы с ним очень подружились. У нас была разница в двадцать пять лет, но я её не чувствовал: до конца дней своих он оставался молодым и озорным. Расскажу один случай:
В те годы на экранах шёл итальянский фильм «Журналист из Рима», который очень нравился зрителям, а артист Альберто Сорди, игравший главного героя, превратился в общепризнанного любимца. У меня с этим артистом было небольшое внешнее сходство, это признавали все, и Леонид Викторович, обращаясь ко мне, стал называть меня или Альберто, или синьор Сорди. Однажды летом, он отдыхал в Эстонии, в городе Пярну, и настойчиво призывал меня и мою жену Майю туда приехать. Я послал ему телеграмму:
«В июле там невозможно снять комнату».
Он ответил:
«Невозможно. Но с вашим обаянием римского журналиста устроитесь».
Мы с Майей посовещались и решили ехать. Перед отъездом я отправил ему телеграмму:
«Выезжаем. Будем такого-то. Обнимаю. Альберто Сорди».
Как потом мне стало известно, он с этой телеграммой пришёл в самую лучшую гостиницу и попросил заказать номер. Администраторы в ответ засмеялись:
«У нас всё забито, негде иголку воткнуть. И ещё броня ЦК, горкома, райкома…».
Леонид Викторович протянул им мою телеграмму:
«Посмотрите для кого я прошу».
Подпись на телеграмме произвела шоковой впечатление:
«Ой! Сорди! Неужели?!. Конечно, мы его примем, приводите!».
Назавтра мы прибыли. Леонид Викторович спросил:
— Саша, вы хотите жить в хорошей гостинице?.. Не просто в хорошей, а в самой лучшей, на берегу моря?
— Конечно, хочу!
— Тогда вам придётся побыть итальянцем.
— То есть? – не понял я.
Он посвятил меня в ситуацию и объяснил, что будет выдавать меня за Альберто Сорди.
— Но я же намного его младше – они это увидят!
— Вас могли в кино загримировать. Словом, улыбайтесь крупным планом и говорите абракадабру – я буду переводить. – Увидев висящий у меня на руке модный тогда плащ «Болонья», велел. — Наденьте.
— Жарко.
— Всё равно наденьте – в нём вы более итальянистый.
Когда мы вошли в вестибюль гостиницы, он приказал «Улыбайтесь!» и я, распахнув рот, выдал «кинематографическую» улыбку до самых ушей. За стойкой сидели три женщины-администраторы и с повышенным интересом следили за нашим приближением. Подойдя к ним, продолжая держать улыбку, я произнёс свою первую «итальянскую» фразу, что-то вроде:
«Фанталино марле, матари матати матути!».
— Что он говорит? Что он говорит? – женщины сгорали от любопытства.
— Альберто Сорди сказал, — «перевёл» Леонид Викторович, — что он никогда не думал, что в Эстонии такие красивые женщины.
Все три администраторши были повержены и смотрели на меня с восторгом и обожанием. Я продолжал нести абракадабру, Варпаховский «переводил», женщины радовались. Потом одна из них попросила мой паспорт. Я выдал очередное «матари, матути» и Леонид Викторович объяснил:
— Паспорт у переводчика – потом отдадим.
— Хорошо, хорошо, ничего страшного! Пойдёмте, – одна из них поднялась и повела нас в номер, который уже был подготовлен к приёму дорогого гостя: на столе стояли бутылки «Боржоми», цветы и фрукты. – Располагайтесь.
Получив от меня очередную киноулыбку, она ушла. Мы остались одни.
— Вот что, Сашенька, — сказал Леонид Викторович, — я уже старый человек, когда меня бьют, мне не нравится. Поэтому я ухожу, а вы расхлёбывайте всё сами. Жду ваше тело в скверике у гостиницы.
Он вышел, а я, по инерции всё ещё продолжая улыбаться, принял душ, выпил «Боржоми», вынул из букета три самых больших розы и спустился в вестибюль. Мои администраторши сидели на своих местах. Я направился к ним.
— Когда синьор принесёт паспорт? — спросила одна, произнеся паспорт «по заграничному», с ударением на о. – Паспорта! — помогла ей вторая, третья уточнила. –Паспортина!
Я ответил им на чистом русском языке:
— У меня нет итальянского паспорта. Дело в том, что я – не Альберто Сорди. Но неужели вы заберёте у меня номер, только потому, что я – не итальянец?..
Произнося эти фразы, я каждой вручил по цветку. Они не сразу пришли в себя. Потом, посовещавшись, вынесли вердикт:
— За то, что вы нас так красиво провели, разрешаем остаться в этом номере до утра. А утром, синьор Сорди, пожалуйста, чао бамбино!
Варпаховский сидел на скамейке, у входа в гостиницу, и читал газету. Когда я вышел, он, не оборачиваясь, произнёс:
— А вы молодец, Сашенька! Я ждал, что вас выбросят минут через десять, а вы продержались почти час.
Он был удивительно молод душой, откликался на любые предложения, озорные, авантюрные и даже, порой, хулиганистые. Например, у нас было такое развлечение: будучи на пляже, мы покупали банку какого-нибудь варенья, мазали им тело, лицо, ноги, руки…
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Потом катались по слою опавших сосновых иголок (в Пярну вдоль моря растут сосны), которые прилипали к варенью и делали нас похожими на дикарей. В этом устрашающем виде мы с прыжками и криками выбегали на поляну, где толстые мамы на примусах жарили рыбу для своих толстых детей. Испуганные, они хватали свои чада и утаскивали их подальше, оставляя сковородки со вкусно пахнущей жареной камбалой. Естественно, "дикари" не выдерживали этого искушения и похищали добычу, оставляя взамен банку неиспользованного варенья.
В Москве Варпаховский работал много и самозабвенно, как бы пытаясь наверстать украденные годы: ставил спектакли в Малом театре, во МХАТе, в театрах имени Станиславского и Моссовета, руководил творческим семинаром на Высших режиссёрских курсах, был членом совета Всероссийского Театрального Общества и вёл там творческую лабораторию, организовывал фестивали, сотрудничал с телевидением, писал статьи
— Как вы успеваете? – спросил я его.
И он ответил:
— Я придумал, как удлинить сутки: возвращаюсь домой после репетиций в пять, обедаю, ложусь спать до семи и потом работаю до двух – получаю как бы ещё один рабочий день.
Заканчивая эту главу, расскажу ещё один эпизод, связанный и с Леонидом Викторовичем Варпаховским, и с Фаиной Георгиевной Раневской. Он ставил в театре имени Моссовета спектакль «Странная миссис Сэвидж». Я приехал в Москву и, как всегда, сразу позвонил ему. Он обрадовался и попросил, чтобы я сегодня же пришёл на генеральную репетицию этого спектакля. Конечно, я пришёл и по сей день сохранил впечатление от этого просмотра. Играли очень хорошие актёры, заслуженные, народные, но когда на сцене появилась Раневская в роли миссис Сэвидж, все остальные исполнители для меня как бы исчезли, она возвышалась над ними (Да простят они меня за это сравнение!), как кукловод над марионетками. Она была Великой актрисой и ещё раз подтвердила это.
В антракте я передал Леониду Викторовичу своё восторженное впечатление.
— Сашенька, умоляю, пойдёмте к ней и перескажите ей всё это: она меня измучила сомнениями, каждый день требует каких-нибудь переделок, а премьера – уже послезавтра!
Мы зашли в гримуборную к Раневской, он представил меня и я начал:
— Фаина Георгиевна! Я всегда любил вас, но после этой роли я вас не просто люблю, я вас …
— Стоп, стоп, стоп! – прервала она меня. – Голубчик, сядьте поближе и всё это расскажите сначала, медленно и проникновенно – обожаю, когда меня хвалят!
Леонид Викторович Варпаховский ушел из жизни в 1976 году, он вернул себе славу, почёт, звания, но не смог вернуть здоровье, которое у него отобрал Сталинский режим.
Спасибо, дорогой мой Леонид Викторович, за то, что вы были в моей жизни!
Читайте в тему:
ИЗ ВИКИПЕДИИ
Театральный режиссёр, сценарист, кинорежиссёр, киновед, художник-любитель, Народный артист РСФСР (1966) Леонид Викторович Варпаховский родился в семье московского присяжного поверенного В. В. Варпаховского (1873—1917) в 1908 году. Мать окончила институт благородных девиц в Тифлисе, вела как режиссёр-педагог детский любительский театр.
1923 — поступил в консерваторию.
1925 — организовал из студентов и преподавателей консерватории «Первый камерный экспериментальный синтетический ансамбль» (ПЭКСА) — «ещё не джаз, но эксперимент на пути к джазу», второй коллектив подобного рода в стране (после эксцентрического оркестра В.Парнаха), в котором был дирижёром и исполнителем.
1928 — учёба на искусствоведческом отделении литературного факультета МГУ.
1931 — окончил литературный факультет МГУ. Работал в московском ТРАМе как художник и ассистент режиссёра.
1933—1935 — научный сотрудник Театра им. Мейерхольда. Разойдясь во взглядах с В. Э. Мейерхольдом, ушёл из театра.
1936, 22 февраля — арест за то, что в конце 20-х годов присутствовал при разговорах своего шурина с дядей жены, который был троцкистом. Приговор Особого совещания при НКВД — 3 года ссылки в Казахстан «за содействие троцкизму». (Шурин — Миликовский Соломон Абрамович — отправлен на Колыму, где расстрелян 8 марта 1938, реабилитирован 6 июня 1956 г.).
1936—1937 — Работа в театре русской драмы им. Лермонтова в Алма-Ате.
1937, 1 ноября — повторный арест. Допросы, пытки. Отказ от признания «вины». Приговор Алма-Атинской тройки НКВД — 10 лет заключения в лагерях (ст. 58-10) «за контрреволюционную агитацию».
1938, 22 марта — Арест жены Ады Абрамовны Меликовской. Комиссией НКВД и Прокуратуры СССР от 9 мая 1938 г. по обвинению в шпионаже в пользу Японии назначена высшая мера наказания — расстрел. Расстреляна 16 июня 1938 г. Реабилитирована 18 июля 1956 года.
1937—1940. — Отбывание наказания в БАМлаге (Свободный).
1940 — «за контрреволюционную агитацию» (ст. 58, п. 10) приговорён к 10 годам исправительно-трудовых лагерей на северо-востоке страны (Магадан).
1940, сентябрь. — Этап на Колыму, в Дальстрой (Нексикан, Колыма, Ягодное, Магадан). Работа на золотом прииске Чай-Урья. Встречи — неоднократно — с Варламом Шаламовым. При переезде в Дальстрой был вместе с Юрием Домбровским.
- — Устройство в культбригаду Севлага. Встреча там с артистом Театра Мейерхольда Юрием Кольцовым. Постановка «Мнимого больного» Мольера.
1943, осень — 1947. — Назначение художественным руководителем культбригады г. Магадана. Знакомство с Идой Самуиловной Зискиной, впоследствии ставшей его женой. Постановки пьесы в стихах «Днепр бушует» (о взятии Киева), комедии «Похищение Елены», оперы «Травиата» и многих других спектаклей. Сокращение срока на 6 месяцев за постановку «Травиаты».
1947, 17 мая. — Освобождение. Продолжение режиссерской работы вольнонаемным. После условно-досрочного освобождения работал в Усть-Омчуге, всего в этих краях поставил 23 спектакля.
1947, октябрь — 1948, май. — Новый арест по доносу. Проведение 8 месяцев в одиночном заключении. Суд. Инкриминирование, в частности, использования музыки из «Реквиема» Моцарта в сцене казни партизана. Защита себя в суде. Вынесение оправдательного приговора, подтвержденного в высшей инстанции в Хабаровске.
После окончательного освобождения уехал в Тбилиси.
1953—1955 — режиссёр Тбилисского театра им. Грибоедова.
1956 — вернулся в Москву.
1957 — официально реабилитирован, главный режиссёр Театра им. Ермоловой.
1960 — режиссёр театральной студии МГУ «Ленинские горы».
1962 — режиссёр Московского Малого театра.
1964 — заслуженный деятель искусств Грузинской ССР.
1966 — народный артист РСФСР.
1970 — режиссёр Театра имени Вахтангова.
В последние три года у Варпаховского была сильная депрессия, он практически не работал.
1995 — в Монреале (Канада) открыт Театр имени Л. В. Варпаховского.
Первая жена — пианистка Ада Абрамовна Миликовская (1911 — 16 июня 1938, расстреляна), уроженка Харбина. Познакомился с ней в 1928 году, когда она приехала учиться в Москву к Г. Нейгаузу. Сын Федор (1935 г.р.).
Вторая жена — певица Ида Самуиловна Зискина (1911—1999).
Дочь Анна Варпаховская (1949 г.р.) — известная советская и российская актриса.
