Ушел из жизни самый знаменитый и опытный eвpeйский журналист Украины, собственный корреспондент еженедельника "Секрет" и онлайн-журнала "ИсраГео" в Киеве Михаил Френкель
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
Узнав среди ночи о кончине человека, с которым меня связывали без малого 35 лет дружбы и сотрудничества, я схватил телефон, собираясь позвонить ему:
"Миша, ну как же так?!"
Но очередной обстрел из Ирана – это случилось сразу после объявленного Трампом двухнедельного перемирия, сопровождаемого "приветами" от режима аятолл – отрезвил меня. И лишь во время сирены я осознал: ни я больше не смогу позвонить Мише, ни он, связавшись со мной и поприветствовав, никогда не повторит: "Я только на минуточку" – а потом мы, поговорив по делам журналистским, не поболтаем "за жизнь"…
Это страшное слово — "никогда"…
Помню, как мы познакомились. Пришел он к нам в редакцию газеты "Хадашот", где я тогда был заместителем главного редактора. Поговорили о том, о сём, как оказалось, у нас в Киеве и в Украине в целом было немало общих знакомых среди коллег-юмористов, с которыми я переписывался еще из Ташкента. Посидели вместе в фалафельной, договорились о сотрудничестве, попрощались… А увиделись вновь лишь через несколько лет, когда уже родился "Секрет", а на страницах еженедельника было открыто украинско-израильское приложение "Голос". Тогда Миша и стал нашим собкором в Киеве.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Мы были единомышленниками, мы вместе переживали и за Израиль, где жила его дочь, но куда никак не решался окончательно переехать Миша, и за Украину, где я впервые побывал стараниями Френкеля лишь в 2019-м. Я раскрывал ему секреты израильского бытия, он мне – тайны украинского. Помимо редких встреч, постоянно общались по телефону и по электронной почте…
Когда Мише в 2023 году "стукнуло" 75, я взял у него интервью, вышедшее под названием "Родом с Евбаза". Фрагменты из того разговора, которые я предлагаю вашему вниманию, сегодня читаются совсем иначе, чем при жизни Френкеля…
— Ты помнишь, как все начиналось? Не обязательно от момента появления на свет, но все-таки поведай о своих родителях, детстве, отрочестве, юности и первых шагах в творчестве до того, как ты стал профи.
— В Фейсбуке есть несколько клубов коренных киевлян, так они себя именуют. Как правило, самые коренные – это те, чьи семьи поселились в столице Украины в 50-е годы ХХ века. А мой прадед приехал в Киев в 80-е годы, правда, 19 века. В то время в царской России существовала приснопамятная „черта оседлости“. В губернском городе из евреев могли жить только купцы высоких гильдий, люди с высшим образованием и те, кто имел особые заслуги перед государством. Мой прадед и поселился в Киеве благодаря заслугам. Он был участником русско-турецкой войны 80-х годов XIX века. На ней он потерял ногу, но был награжден Георгиевской медалью. Она и дала ему возможность поселиться в Киеве в районе Галицкой площади, которую киевляне в просторечии называли Евбазом – сокращенно от Еврейский базар. Именно этот базар был стержнем района и его экономическим и житейским сердцем.
Дед мой был сапожником, рабочим-обувщиком стал и отец. Женился он поздно, делам сердечным помешала война. На фронт ушли три брата Френкели: Илья, Семен и Арон. Вернулся только младший, мой отец. Братья погибли, это к слову о мерзопакостных разговорах о том, что евреи „воевали в Ташкенте“.
Мама родилась в знаковом для хасидов всего мира Меджибоже. И она, и ее сестры вспоминали, что мой дед был очень набожным и ежедневно подолгу молился у могилы основателя хасидизма Баал Шем Това. В возрасте четырех лет моя будущая мама чудом уцелела во время самого страшного погрома гражданской войны, учиненного в Проскурове отрядом петлюровского полковника Семесенко.
Они поженились в 1946 году. Я родился в 1948-м. После тяжелых контузий, полученных на войне, отец имел инвалидность и не мог работать в полную силу. Мама была мелкой служащей. В общем жили мы весьма бедновато. Вкус шоколадных конфет я изредка ощущал лишь благодаря дружбе со своей ровесницей, соседкой по коммуналке Зойкой, чей отец был снабженцем.
Когда мне исполнилось восемь лет, умерла бабушка, которая за мной присматривала. И с тех пор время между окончанием уроков и приходом родителей с работы я проводил как хотел и где хотел. А хотел я его в основном проводить, играя в футбол. Сражались мы, как правило, с ребятами из музучилища имени Глиэра, находившегося напротив нашего двора. Играли на деньги. У меня они, конечно, не водились. Зато была хорошая реакция, и наш, как бы теперь сказали, менеджер и играющий тренер Валентин назначал меня вратарем. Чаще выигрывали, и я получал от тренера денежку на мороженое. Но средств ребятам из нашей компании очень не хватало. И однажды вечером, когда я пришел домой, мама тихо спросила: „Где был?“ Я честно ответил, что ходил в кинотеатр „Ударник“, где в надцатый раз смотрел наш любимый фильм „Подвиг разведчика“. Мама грустно посмотрела на меня. Как оказалось, в тот вечер парни из нашей компании „бомбанули“ уличный киоск. Взяли так, по мелочи: конфеты, печенье сигареты.
„Мишенька, сынок, — сказала мама, — никогда не бери чужое. Потому что, если украл Иван, скажут, украл Иван. А когда украл Абрам, скажут, украли евреи“. Эту нехитрую галутную мудрость я запомнил на всю жизнь.
Свою первую газетную заметку я опубликовал в газете с пафосным названием „Юный ленинец“. С тех пор прошло 58 лет. Быть плохим журналистом у меня не получилось из-за крайней необходимости таковым не быть. Дело в том, что в газету „Комсомольское знамя“, где в последствии проработал почти 30 лет, я был взят на птичьих правах. Моя „забавная“ должность называлась постоянный внештатный автор. Это означало, что мне шел трудовой стаж, но зарплату не платили, только гонорар за опубликованные материалы. А гонорар в „молодежке“ был копеечный. Кроме того, первый мой главный редактор, мягко говоря, недолюбливал представителей определенной национальности (это, правда, не относилось к симпатичным девушкам из корректуры). Поэтому, чтобы не уволили, приходилось писать много, а главное – хорошо. Так и выбился в люди.
Журналистская работа долгие годы отнимала много времени, не оставляя возможности отвлекаться на семью и быт. У нас в семье любили со смехом вспоминать такой случай. Я сидел за столом и писал срочную статью в номер, а ко мне подошла дочь и что-то спросила. Я ворчливо ответил: „Не мешай. Ты что не видишь, что я работаю?“ А дочке был тогда… один год.
Вот и писал я тогда только короткие сатирические рассказы, а также сочинял юмористические фразы. Вернее, не сочинял, они приходили сами. И это было удивительное чувство!
— У тебя есть шикарный цикл про Евбаз. Можно ли тебя называть пацаном с Евбаза?
— Шоваво, шочното!
— И что это означает?
— Это означает, что у обитателей Евбаза был свой язык. Непонятный, к слову, не только иногородним, но и другим киевлянам. Кто и зачем его изобрел, неизвестно. На Евбазе хватало криминального элемента. Но к уголовной фене он не имеет никакого отношения. Поэтому этот язык – вряд ли их изобретение. Интеллигентная публика его тоже не употребляла. Есть у меня предположение, что этот язык изобрел евбазовский торговый люд для того, чтобы можно было переговариваться, не опасаясь, что поймут покупатели, которых надо бы облапошить. Я не раз убеждался, что посторонние его действительно не понимают. А сказал я тебе всего лишь „Вова, точно“. Да, я был евбазовским пацаном. И, конечно, не только я, но и знаменитый артист Борис Сичкин, и другие незаурядные люди.
А теперь о моей новой книжке „Дело было на Евбазе“. Надеюсь, она скоро выйдет в свет.
Мои друзья меня упрекают, что литературные произведения я стал писать слишком поздно. Мои первые две книжки (кстати, самая первая была издана журналом «Перець» совершенно фантастическим для нынешних времен тиражом 100 тысяч экземпляров) были сборниками сатирических и юмористических рассказов. Повести я стал писать уже когда перевалило за шестьдесят. Думаю, что как был, так и остался журналистом. Когда был еще юнкором, я писал заметки в газете, где завотделом был один литератор. Иногда он без всякого юмора, на полном серьезе говорил: «Нас, писателей, часто спрашивают». Так вот я о себе такого никогда не скажу.
Несколько лет тому назад я в общем-то случайно оказался на месте, где когда-то стоял двухэтажный дом, в котором я жил с младенчества. Он размещался на углу улиц Менжинского и Воровского (ныне Дмитриевской и Бульварно-Кудрявской). И мне вдруг захотелось рассказать новому поколению киевлян о том, какой славный в своем большинстве народ жил здесь, в старом районе города, именуемом Евбаз.
Ты, наверное, помнишь веселую бардовскую песенку „Но Киев без Подола невозможен“. Евбаз своим колоритом тоже украшал старый Киев. Честно говоря, вначале я собирался написать всего лишь пару занимательных очерков о жизни на Евбазе. Однако мои планы неожиданно изменил некий текст, полученный от давней приятельницы. В нем разъяснялись названия старых киевских районов. При этом обильно упоминались их география и имена языческих божков, имевших к ним какое-то отношение. Да-да, все районы. Даже одиозная, по нынешним временам, Сталинка. Но вот только Евбаз упомянут не был. Тогда я и подумал, что было бы очень несправедливо отдавать на откуп любителям языческих верований историю любимого города. И я решил продолжить свои рассказы о Евбазе. Вот так и сложилась книга „Дело было на Евбазе“. Само собой, во многом и автобиографическая. И не только о Евбазе, но и о большом мире, частью которого он был. Так уж получилось.
Читайте в тему:
— Когда ты почувствовал себя евреем? И как осознал, что антисемитизм неистребим?
— А знаешь, когда мне миновало шесть годков, я сам был антисемитом… Минут эдак пятнадцать.
Теплым летним утром я спустился по шаткой деревянной лестнице из бабушкиной квартиры во двор. У меня было два бутерброда с ныне легендарной дешевой, но вкусной докторской колбасой. Один – в зубах, другой за пазухой. Он предназначался дворовому песику Шарику, которого я опекал. Взаимоотношения евбазовской ребятни и братьев наших меньших – это особая тема. Надеюсь, еще к ней вернусь. Но славного моего четвероногого друга во дворе не оказалось. Зато там отчаянно ругались Вовка и Додик. Первый был старше меня на два года, второй – на один.
"Мишка, – призвал меня в третейские судьи Вовка. – Он жадина, не хочет дать мне поиграть с машинкой".
"Не дам, – в свою очередь заявил Додик, – ты ее сломаешь, не дам и все".
Спор между приятелями разгорался. И в конце концов Володька еще раз обратился ко мне:
"Мишка, он жадный. Скажи ему, что он жид".
Я тоже рассудил, что Додик мог бы и дать Вовке поиграть с машинкой. И потому простодушно сказал:
"Додик, ты жадина, ты жид".
"Кто – я?! – вдруг страшно возмутился он. – Это ты мне говоришь, что я жид? А ты кто?"
"А я не жадный, – ответил я. – Вот Шарику бутерброд вынес".
Я наивно подумал, что инцидент на этом завершился. Но Додик был явно чем-то сильно возмущен. Он вдруг сорвался с места и побежал в свой подъезд. Я подумал, что домой. Однако минут через пять из подъезда вышел родной брат моей мамы дядя Илья и грозным голосом позвал меня. Когда я к нему подошел, он взял меня за руку и привел в свою квартиру. Усадил на диван, сам присел рядом и уже спокойно, даже как-то участливо, спросил:
"Мишка, а ты знаешь, кого зовут жидами?"
"Да, – простодушно ответил я. – Жадных людей".
Дядя грустно улыбнулся и начал меня просвещать. И я узнал о существовании неведомого мне ранее загадочного народа – евреев. Живут они, как все, объяснил мне дядя, но плохие люди обзывают их жидами и обвиняют во всевозможных грехах. Этой части его рассказа я не удивился. Изумился другому – оказалось, что и я, и мои мама с папой, и дядя Илья, и его дочка Майя и все остальные родственники, все-все – евреи.
Так я перестал быть антисемитом, пробыв им совсем недолго. А ведь какой энтузиазм испытывают некоторые, находясь в этом «звании» долгие годы!
За уже немалые прожитые годы мне довелось видеть разный антисемитизм – и смешной, и дикий. Но – всегда мерзкий, как любая другая ксенофобия, как любая попытка унизить человека только из-за того, что его родила «не та» мама.
Да, увы, антисемитизм неистребим. Впрочем, как и расизм и ксенофобия. Они были, есть и будут, пока неистребимы людская зависть и злоба.
Марк Твен писал: „Все народы ненавидят друг друга. И все вместе ненавидят евреев“.
Напомню, что Марк Твен евреем не был. Но он хорошо знал мировую Историю.
И тем не менее бывают разные времена. Если бы мне еще лет 15 назад сказали, что в Украине могут избрать президентом еврея, я бы посчитал это не самой удачной шуткой. И что имеем теперь? Господь причудливо тасует времена.
— Знаю, что трагедия Бабьего Яра коснулась и твоей семьи. Расскажи об этом подробнее.
— Да, и еще как! А подробнее – это заняло бы часа три разговора. И все же…
В ряде статей и документов можно встретить цифру 28 спасенных из Бабьего Яра. Однако 12 из них – это евреи, военнопленные Сырецкого концлагеря. Им удалось сбежать от нацистов ровно во вторую годовщину начала расстрелов в Бабьем Яру, 29 сентября 1943 года. Остальные – это подростки и дети, убежавшие из колонны, идущей в Бабий Яр, или спасенные своими соседями-украинцами.
И только одному человеку удалось в ночь после первого дня массовых казней живым выбраться из расстрельной ямы. Это была Дина Проничева. Я очень близко знал ее, потому что Дина Мироновна была двоюродной сестрой моего отца. Когда я уже стал журналистом, помня рассказы Дины, провел много времени над чтением различных документов и материалов, рассказывавших о трагедии Бабьего Яра. Поэтому я совершенно искренне полагаю, что если бы Дина жила не в СССР, где Холокост всячески замалчивался, а в какой-нибудь европейской стране, то она бы точно была не менее известна, чем Анна Франк. Судите сами: в годы войны она еще пять раз арестовывалась гестапо и полицаями. И каждый раз ей удавалось спастись. Впоследствии она была свидетелем обвинения на двух процессах над нацистскими преступниками и палачами Бабьего Яра: в Киеве и немецком городе Дармштадте.
Дина упомянута в знаменитом романе Анатолия Кузнецова „Бабий Яр“. Работая над ним, он часто приходил к ней и спрашивал о многом. Но думается, если бы была написана отдельная книга о ней, то многие читатели сказали бы: эх, как классно автор загнул сюжет! А между тем, все это было правдой. В этой книге были бы и герои, самоотверженно спасавшие Дину, и предатели, выдававшие ее нацистам. Там была бы и дворничиха, донесшая гестаповцам на брата Дины, расстрелянного ими тут же в родном дворе. И был бы влюбившийся в Дину немецкий солдат, предупредивший ее об очередном аресте… Все они были бы в этой книге. Но ее все еще нет. Я опубликовал несколько документальных очерков о Дине. Но корю себя, что повести так и не написал. Правда, вместе с талантливым сценаристом Александром Евсюковым мы сделали заявку на киносценарий о Дине. Но пока, к сожалению, сценарий все еще ждет своего режиссера.
Дина умерла в 1977 году. Она успела один раз увидеть советский памятник, открытый в 1976-м. Взглянув на него, она сказала: „А где же тут евреи?..“
— Как еврей и журналист, пишущий вот уже более тридцати лет статьи в поддержку Израиля и против антисемитизма, ты, конечно, внимательно следишь за событиями на Земле обетованной. Что тебя радует, а что печалит?
— Я родился через полтора месяца после провозглашения независимости Израиля. И считаю это знаковым фактом для себя. С тех пор, как стал самостоятельно изучать еврейскую историю, испытываю радость просто от того, что Израиль есть на карте. Я жил в стране, где пропаганда буквально каждый день твердила о „сионистских агрессорах“ и „израильской военщине“. Я в это не верил уже лет с пятнадцати, когда под предлогом, что болит горло, отказался читать в школе политинформацию о положении на Ближнем Востоке. После окончания Шестидневной войны моя двоюродная сестра Майя (она вот уже 30 лет живет в Кармиэле) рассказала в кругу семьи анекдот:
„Раньше говорили, бей жидов, а теперь говорят, бей по-жидовски“.
Много лет спустя я рассказал этот анекдот генералу Узи Наркису, командовавшему в Шестидневную войну войсками, освободившими Восточный Иерусалим. Он очень смеялся. Советские евреи тогда тоже были от этого анекдота в восторге.
А что касается „израильской военщины“, то я очень люблю фото, на котором моя дочь Лена в форме ЦАХАЛа держит в обеих руках по винтовке М-16. Я просто обожаю эту „израильскую военщину“, а также своих внуков-сабров.
Радует, что хайтек Израиля едва ли не впереди планеты всей, что несмотря на вынужденные большие военные расходы уровень жизни достаточно высок. Мне очень по душе оптимистичный нрав израильтян. Можно еще много плюсов перечислять. Но есть и то, что заставляет задуматься.
Еще 30 лет назад, когда в Киев в ранге министра иностранных дел приехал Шимон Перес, я вел с ним телевизионную беседу. Разговор был довольно долгий и интересный. В ходе его я спросил Переса, почему Израиль уделяет так мало внимания противостоянию направленной против него шумной арабской пропаганде, и не думает ли он, что это в конце концов может привести к резкой радикализации арабского населения Израиля. Перес мне ответил, что евреи – морально выше своих врагов и поэтому они не могут вести информационную войну теми же методами, что и противник. Кроме того, и денег у нас гораздо меньше, чем у нефтяных шейхов. Израильские арабы, добавил он, живут гораздо лучше своих соплеменников в соседних странах, поэтому радикализм им не нужен.
Увы, прошедшие годы показали, что врагам Израиля не раз удавалось приносить вред его международному имиджу из-за недостаточного противостояния потокам клеветы, выливавшимся на еврейскую страну. Но еще более тревожит какое-то снисходительное отношение к проникновению политического исламизма в сознание израильских арабов. Это привело к тому, что их радикализация видна уже невооруженным взглядом и в тревожные для страны дни выливается в откровенные нападения на евреев и стычки с полицией. Не понимаю, почему эта серьезнейшая проблема волнует израильский истеблишмент гораздо меньше, чем, например, ситуация в Газе. Там враг, и это понятно. А в Лоде твой сосед – враг или друг? Разберешь не сразу и, может, поздно будет понять.
Но, конечно, главное в мыслях об Израиле, это слова из старой песни: „Жила бы страна родная, и нету других забот“.
То интервью заканчивается берущими за душу в этот скорбный час словами Миши:
"Еще довольно давно я сочинил забавную фразу: „Если поутру за окном поют птички, значит, ты еще живой“. Вот, думаю, и пожелаю себе подольше по утрам слышать пение птиц".
Увы, пение птиц он больше не услышит. Но, если таковое возможно в лучшем из миров, быть может, он услышит пение ангелов…
