Нашему собственному корреспонденту в Киеве, самому известному еврейскому журналисту Украины Михаилу Френкелю исполняется 75 лет. На правах коллеги и старинного (больше тридцати лет) приятеля я решил поговорить с ним по-свойски
Владимир ПЛЕТИНСКИЙ
— Миша, прежде всего – поздравляю от всей души с наступлением возраста интеллектуальной и душевной зрелости. Не тяжеловат ли багаж прожитых лет?
— Тода раба!.. Когда достигаешь упомянутого тобой возраста, то без чувства юмора жить просто невозможно, иначе болячки допекут. Так что начну с анекдота. Встречаются два приятеля моего возраста, и один другому говорит: „Изя, хорошо помню, что нужно бегать за девчонками. Но убей меня, не помню, зачем“.
Если же серьезно, то человек предполагает, а Господь располагает. Были в моей жизни тяжелые моменты, когда предположения и расположения не совпадали. Но случались счастливые мгновения, в которые Божье расположение было ответом на мои желания. Не весь жизненный груз оказался легким. Да, видно, так было дано свыше.
— Ты помнишь, как все начиналось? Не обязательно от момента появления на свет, но все-таки поведай о своих родителях, детстве, отрочестве, юности и первых шагах в творчестве до того, как ты стал профи.
— В Фейсбуке есть несколько клубов коренных киевлян, так они себя именуют. Как правило, самые коренные – это те, чьи семьи поселились в столице Украины в 50-е годы ХХ века. А мой прадед приехал в Киев в 80-е годы, правда, 19 века. В то время в царской России существовала приснопамятная „черта оседлости“. В губернском городе из евреев могли жить только купцы высоких гильдий, люди с высшим образованием и те, кто имел особые заслуги перед государством. Мой прадед и поселился в Киеве благодаря заслугам. Он был участником русско-турецкой войны 80-х годов XIX века. На ней он потерял ногу, но был награжден Георгиевской медалью. Она и дала ему возможность поселиться в Киеве в районе Галицкой площади, которую киевляне в просторечии называли Евбазом – сокращенно от Еврейский базар. Именно этот базар был стержнем района и его экономическим и житейским сердцем.
Дед мой был сапожником, рабочим-обувщиком стал и отец. Женился он поздно, делам сердечным помешала война. На фронт ушли три брата Френкели: Илья, Семен и Арон. Вернулся только младший, мой отец. Братья погибли, это к слову о мерзопакостных разговорах о том, что евреи „воевали в Ташкенте“.
Мама родилась в знаковом для хасидов всего мира Меджибоже. И она, и ее сестры вспоминали, что мой дед был очень набожным и ежедневно подолгу молился у могилы основателя хасидизма Баал Шем Това. В возрасте четырех лет моя будущая мама чудом уцелела во время самого страшного погрома гражданской войны, учиненного в Проскурове отрядом петлюровского полковника Семесенко.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Они поженились в 1946 году. Я родился в 1948-м. После тяжелых контузий, полученных на войне, отец имел инвалидность и не мог работать в полную силу. Мама была мелкой служащей. В общем жили мы весьма бедновато. Вкус шоколадных конфет я изредка ощущал лишь благодаря дружбе со своей ровесницей, соседкой по коммуналке Зойкой, чей отец был снабженцем.
Когда мне исполнилось восемь лет, умерла бабушка, которая за мной присматривала. И с тех пор время между окончанием уроков и приходом родителей с работы я проводил как хотел и где хотел. А хотел я его в основном проводить, играя в футбол. Сражались мы, как правило, с ребятами из музучилища имени Глиэра, находившегося напротив нашего двора. Играли на деньги. У меня они, конечно, не водились. Зато была хорошая реакция, и наш, как бы теперь сказали, менеджер и играющий тренер Валентин назначал меня вратарем. Чаще выигрывали, и я получал от тренера денежку на мороженое. Но средств ребятам из нашей компании очень не хватало. И однажды вечером, когда я пришел домой, мама тихо спросила: „Где был?“ Я честно ответил, что ходил в кинотеатр „Ударник“, где в надцатый раз смотрел наш любимый фильм „Подвиг разведчика“. Мама грустно посмотрела на меня. Как оказалось, в тот вечер парни из нашей компании „бомбанули“ уличный киоск. Взяли так, по мелочи: конфеты, печенье сигареты.
„Мишенька, сынок, — сказала мама, — никогда не бери чужое. Потому что, если украл Иван, скажут, украл Иван. А когда украл Абрам, скажут, украли евреи“. Эту нехитрую галутную мудрость я запомнил на всю жизнь.
Свою первую газетную заметку я опубликовал в газете с пафосным названием „Юный ленинец“. С тех пор прошло 58 лет. Быть плохим журналистом у меня не получилось из-за крайней необходимости таковым не быть. Дело в том, что в газету „Комсомольское знамя“, где в последствии проработал почти 30 лет, я был взят на птичьих правах. Моя „забавная“ должность называлась постоянный внештатный автор. Это означало, что мне шел трудовой стаж, но зарплату не платили, только гонорар за опубликованные материалы. А гонорар в „молодежке“ был копеечный. Кроме того, первый мой главный редактор, мягко говоря, недолюбливал представителей определенной национальности (это, правда, не относилось к симпатичным девушкам из корректуры). Поэтому, чтобы не уволили, приходилось писать много, а главное – хорошо. Так и выбился в люди.
Журналистская работа долгие годы отнимала много времени, не оставляя возможности отвлекаться на семью и быт. У нас в семье любили со смехом вспоминать такой случай. Я сидел за столом и писал срочную статью в номер, а ко мне подошла дочь и что-то спросила. Я ворчливо ответил: „Не мешай. Ты что не видишь, что я работаю?“ А дочке был тогда… один год.
Вот и писал я тогда только короткие сатирические рассказы, а также сочинял юмористические фразы. Вернее, не сочинял, они приходили сами. И это было удивительное чувство!
— У тебя есть шикарный цикл про Евбаз. Можно ли тебя называть пацаном с Евбаза?
— Шоваво, шочното!
— И что это означает?
— Это означает, что у обитателей Евбаза был свой язык. Непонятный, к слову, не только иногородним, но и другим киевлянам. Кто и зачем его изобрел, неизвестно. На Евбазе хватало криминального элемента. Но к уголовной фене он не имеет никакого отношения. Поэтому этот язык – вряд ли их изобретение. Интеллигентная публика его тоже не употребляла. Есть у меня предположение, что этот язык изобрел евбазовский торговый люд для того, чтобы можно было переговариваться, не опасаясь, что поймут покупатели, которых надо бы облапошить. Я не раз убеждался, что посторонние его действительно не понимают. А сказал я тебе всего лишь „Вова, точно“. Да, я был евбазовским пацаном. И, конечно, не только я, но и знаменитый артист Борис Сичкин, и другие незаурядные люди.
А теперь о моей новой книжке „Дело было на Евбазе“. Надеюсь, она скоро выйдет в свет.
Мои друзья меня упрекают, что литературные произведения я стал писать слишком поздно. Мои первые две книжки (кстати, самая первая была издана журналом «Перець» совершенно фантастическим для нынешних времен тиражом 100 тысяч экземпляров) были сборниками сатирических и юмористических рассказов. Повести я стал писать уже когда перевалило за шестьдесят. Думаю, что как был, так и остался журналистом. Когда был еще юнкором, я писал заметки в газете, где завотделом был один литератор. Иногда он без всякого юмора, на полном серьезе говорил: «Нас, писателей, часто спрашивают». Так вот я о себе такого никогда не скажу.
Несколько лет тому назад я в общем-то случайно оказался на месте, где когда-то стоял двухэтажный дом, в котором я жил с младенчества. Он размещался на углу улиц Менжинского и Воровского (ныне Дмитриевской и Бульварно-Кудрявской). И мне вдруг захотелось рассказать новому поколению киевлян о том, какой славный в своем большинстве народ жил здесь, в старом районе города, именуемом Евбаз.
Ты, наверное, помнишь веселую бардовскую песенку „Но Киев без Подола невозможен“. Евбаз своим колоритом тоже украшал старый Киев. Честно говоря, вначале я собирался написать всего лишь пару занимательных очерков о жизни на Евбазе. Однако мои планы неожиданно изменил некий текст, полученный от давней приятельницы. В нем разъяснялись названия старых киевских районов. При этом обильно упоминались их география и имена языческих божков, имевших к ним какое-то отношение. Да-да, все районы. Даже одиозная, по нынешним временам, Сталинка. Но вот только Евбаз упомянут не был. Тогда я и подумал, что было бы очень несправедливо отдавать на откуп любителям языческих верований историю любимого города. И я решил продолжить свои рассказы о Евбазе. Вот так и сложилась книга „Дело было на Евбазе“. Само собой, во многом и автобиографическая. И не только о Евбазе, но и о большом мире, частью которого он был. Так уж получилось.
Читайте в тему:
— Когда ты почувствовал себя евреем? И как осознал, что антисемитизм неистребим?
— А знаешь, когда мне миновало шесть годков, я сам был антисемитом… Минут эдак пятнадцать.
Теплым летним утром я спустился по шаткой деревянной лестнице из бабушкиной квартиры во двор. У меня было два бутерброда с ныне легендарной дешевой, но вкусной докторской колбасой. Один – в зубах, другой за пазухой. Он предназначался дворовому песику Шарику, которого я опекал. Взаимоотношения евбазовской ребятни и братьев наших меньших – это особая тема. Надеюсь, еще к ней вернусь. Но славного моего четвероногого друга во дворе не оказалось. Зато там отчаянно ругались Вовка и Додик. Первый был старше меня на два года, второй – на один.
"Мишка, – призвал меня в третейские судьи Вовка. – Он жадина, не хочет дать мне поиграть с машинкой".
"Не дам, – в свою очередь заявил Додик, – ты ее сломаешь, не дам и все".
Спор между приятелями разгорался. И в конце концов Володька еще раз обратился ко мне:
"Мишка, он жадный. Скажи ему, что он жид".
Я тоже рассудил, что Додик мог бы и дать Вовке поиграть с машинкой. И потому простодушно сказал:
"Додик, ты жадина, ты жид".
"Кто – я?! – вдруг страшно возмутился он. – Это ты мне говоришь, что я жид? А ты кто?"
"А я не жадный, – ответил я. – Вот Шарику бутерброд вынес".
Я наивно подумал, что инцидент на этом завершился. Но Додик был явно чем-то сильно возмущен. Он вдруг сорвался с места и побежал в свой подъезд. Я подумал, что домой. Однако минут через пять из подъезда вышел родной брат моей мамы дядя Илья и грозным голосом позвал меня. Когда я к нему подошел, он взял меня за руку и привел в свою квартиру. Усадил на диван, сам присел рядом и уже спокойно, даже как-то участливо, спросил:
"Мишка, а ты знаешь, кого зовут жидами?"
"Да, – простодушно ответил я. – Жадных людей".
Дядя грустно улыбнулся и начал меня просвещать. И я узнал о существовании неведомого мне ранее загадочного народа – евреев. Живут они, как все, объяснил мне дядя, но плохие люди обзывают их жидами и обвиняют во всевозможных грехах. Этой части его рассказа я не удивился. Изумился другому – оказалось, что и я, и мои мама с папой, и дядя Илья, и его дочка Майя и все остальные родственники, все-все – евреи.
Так я перестал быть антисемитом, пробыв им совсем недолго. А ведь какой энтузиазм испытывают некоторые, находясь в этом «звании» долгие годы!
За уже немалые прожитые годы мне довелось видеть разный антисемитизм – и смешной, и дикий. Но – всегда мерзкий, как любая другая ксенофобия, как любая попытка унизить человека только из-за того, что его родила «не та» мама.
Да, увы, антисемитизм неистребим. Впрочем, как и расизм и ксенофобия. Они были, есть и будут, пока неистребимы людская зависть и злоба.
Марк Твен писал: „Все народы ненавидят друг друга. И все вместе ненавидят евреев“.
Напомню, что Марк Твен евреем не был. Но он хорошо знал мировую Историю.
И тем не менее бывают разные времена. Если бы мне еще лет 15 назад сказали, что в Украине могут избрать президентом еврея, я бы посчитал это не самой удачной шуткой. И что имеем теперь? Господь причудливо тасует времена.
— Знаю, что трагедия Бабьего Яра коснулась и твоей семьи. Расскажи об этом подробнее.
— Да, и еще как! А подробнее – это заняло бы часа три разговора. И все же…
В ряде статей и документов можно встретить цифру 28 спасенных из Бабьего Яра. Однако 12 из них – это евреи, военнопленные Сырецкого концлагеря. Им удалось сбежать от нацистов ровно во вторую годовщину начала расстрелов в Бабьем Яру, 29 сентября 1943 года. Остальные – это подростки и дети, убежавшие из колонны, идущей в Бабий Яр, или спасенные своими соседями-украинцами.
И только одному человеку удалось в ночь после первого дня массовых казней живым выбраться из расстрельной ямы. Это была Дина Проничева. Я очень близко знал ее, потому что Дина Мироновна была двоюродной сестрой моего отца. Когда я уже стал журналистом, помня рассказы Дины, провел много времени над чтением различных документов и материалов, рассказывавших о трагедии Бабьего Яра. Поэтому я совершенно искренне полагаю, что если бы Дина жила не в СССР, где Холокост всячески замалчивался, а в какой-нибудь европейской стране, то она бы точно была не менее известна, чем Анна Франк. Судите сами: в годы войны она еще пять раз арестовывалась гестапо и полицаями. И каждый раз ей удавалось спастись. Впоследствии она была свидетелем обвинения на двух процессах над нацистскими преступниками и палачами Бабьего Яра: в Киеве и немецком городе Дармштадте.
Дина упомянута в знаменитом романе Анатолия Кузнецова „Бабий Яр“. Работая над ним, он часто приходил к ней и спрашивал о многом. Но думается, если бы была написана отдельная книга о ней, то многие читатели сказали бы: эх, как классно автор загнул сюжет! А между тем, все это было правдой. В этой книге были бы и герои, самоотверженно спасавшие Дину, и предатели, выдававшие ее нацистам. Там была бы и дворничиха, донесшая гестаповцам на брата Дины, расстрелянного ими тут же в родном дворе. И был бы влюбившийся в Дину немецкий солдат, предупредивший ее об очередном аресте… Все они были бы в этой книге. Но ее все еще нет. Я опубликовал несколько документальных очерков о Дине. Но корю себя, что повести так и не написал. Правда, вместе с талантливым сценаристом Александром Евсюковым мы сделали заявку на киносценарий о Дине. Но пока, к сожалению, сценарий все еще ждет своего режиссера.
Дина умерла в 1977 году. Она успела один раз увидеть советский памятник, открытый в 1976-м. Взглянув на него, она сказала: „А где же тут евреи?..“
— Какие материалы первого пятидесятилетия твоей творческой деятельности запомнились и чем?
— Ну вот, начну перечислять – и кто-нибудь решит, что намекаю на Нобелевскую премию или в крайнем случае на Пулитцеровскую…
А если серьезно, то действительно были статьи и рассказы, о которых вспоминаешь с добрыми чувствами. В начале 1979 года я брал интервью у одного молодого ученого-биолога, к слову, впоследствии ставшего членкором Академии меднаук. Материал ему понравился, и он мне рассказал, что в соседнем отделе работает сотрудница, маленькой девочкой попавшая в Освенцим. Она чудом выжила и после освобождения была удочерена киевской семьей. Я встретился с этой женщиной и ее приемными родителями, окунулся в теплую атмосферу этого дома. И наверное, поэтому у меня получился очень эмоциональный очерк. Он назывался „Черный сахар, красная кровь“. Почему кровь? Потому что нацисты использовали маленьких детей как доноров для своих солдат. А сахар – вот почему: когда концлагерь освободили, один красноармеец угостил девочку кусочком сахара, но кусочек этот лежал у него в кармане шинели. Он весь был вывалян в махорке и оттого казался черного цвета. И девчушка еще долго думала, что сахар – вообще такой.
Мой очерк был признан лучшим материалом года. Прошло столько лет, а вспоминаю с волнением.
— Расскажи-ка про „Козу“
— Собственно, „Козы“ было две: газета „Комсомольское знамя“, называемая так в просторечье, и юмористический клуб газеты. „Козой“ он был назван ее создателем, то есть мною.
Коллектив у нас был что надо! В своем большинстве – классные профессионалы и надежные товарищи. Имен, извини, называть не буду, потому что всех перечислять – очень долго, а кого-то не назовешь – могут обидеться. Один нюанс: после развала Союза люди из партийных и комсомольских органов говорили нам, что по количеству анонимок, поступавших к ним из различных изданий, „Коза“ занимала последние места. Не „стучали“ друг на друга, вот и все.
А теперь немного о смешном и поучительном. В разгар горбачевской перестройки мы начали позволять себе писать такое, чего раньше бы не напечатали из-за цензуры. В результате, если в 1987 году ежедневный тираж составлял 250 тысяч экземпляров, как и полагалось республиканской молодежной газете, то к 1991 году он вырос до миллиона шестисот тысяч. Коммерческого телевидения в Украине тогда еще не было, поэтому газеты стали основным источником интересной информации. Наша популярность была велика. Кроме всего прочего, я был еще и ведущим юмористического клуба «Коза», выходившего каждое воскресенье с моей небольшой фотографией. Поэтому меня, бывало, узнавали на улицах или в метро. И вот однажды летом произошел такой случай. Я ехал в переполненной электричке на дачу к жене и дочкам, держа в руках свежий воскресный номер газеты. И вдруг обнаружил, что стоявший неподалеку вместе с отцом мальчишка лет десяти пристально смотрит то на меня, то на газету с моей фотографией. Ну, думаю, и этот узнал. И вдруг слышу, как мальчишка тихо, но отчетливо говорит отцу: «Папа, смотри: это Заваров». А надо сказать, что в те годы у меня была курчавая шевелюра, действительно похожая на прическу Саши Заварова, о котором, к слову, я как спортивный журналист впервые написал, когда ему было 14 лет, и он феерил на юношеском турнире в Запорожье. Тем временем папаша удостоил меня хмурым взглядом и сказал отпрыску: «Если это Заваров, то я Марадона».
Все оставшееся время до моей дачи я мысленно смеялся про себя. Нередко в кабинетах разных творческих людей я на стенах видел большие фотографии, на которых хозяин кабинета изображен в момент вручения ему какой-нибудь государственной награды. А я думаю, что каждому из творческих людей на стене нужно повесить плакат с древнеримским изречением «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава). Это по-настоящему стимулирует для новой работы – чтобы не почивать на лаврах.
— В двух соседних странах многие ностальгируют по Советскому Союзу, пломбиру и дружбе народов. Есть ли у тебя добрые воспоминания о СССР?
— А что? Пломбир был действительно очень вкусный. Эскимо – еще вкуснее. Ну а пирожки с мясом по четыре копейки за штуку – просто объедение. Съешь, бывало, три пирожка, запьешь газировкой – и сыт надолго. Да, были времена…
Вот только когда вспоминаешь, как тебя пять лет не принимали в университет, особо не скрывая, что по причине „не той“ записи в пятой графе анкеты, то ностальгия становится все меньше и меньше.
У каждого свои воспоминания. Но не всякий осознает, что хорошо ему было тогда, потому что он был молод, здоров и ему улыбались девушки, а не от того, что была советская власть. Се ля ви…
— Украина стала жертвой агрессии со стороны России. Если бы у тебя появилась возможность поговорить с Путиным, какие аргументы ты пробовал бы использовать, чтобы заставить его прекратить бойню? Или просто повторил бы текст письма запорожцев турецкому султану?
— Мне как-то довелось прочитать это письмо. Не думаю, что его следовало бы отправлять московскому царьку. Оно для него слишком интеллигентно написано. Не поймет, не осознает. Ему бы чего-нибудь попроще. Скажем, те самые куплеты, которые он перед началом агрессии адресовал украинскому президенту. Цитировал он, само собой, лишь заключительную их часть. На самом же деле это совершенно омерзительная, с нецензурщиной частушка. Я помню, как с брезгливостью на нее реагировали даже пацаны из криминального мира. Но чтобы правитель одного государства с помощью этого дерьма угрожал главе другого государства – это ни в какие рамки нормального общения не укладывается.
И дело здесь не только в самом Путине, а в том, как гопник, с удовольствием слушавший эту песенку в питерской подворотне под гитарку, стал властителем огромной страны, которую якобы „умом не понять и аршином общим не измерить“? Да потому что это не первый случай в российской истории, когда вроде бы неглупые люди отдают всю власть в стране невзрачному человечку, которым, как им кажется, будет легко управлять. Но как же страшно для всех них это заканчивалось! И для князей Долгоруких, и для товарищей Каменева, Зиновьева и Бухарина, и для Бориса Абрамовича Березовского. Вечные наступления на одни и те же грабли – историческая карма России.
Калигула в детстве был покладистым славным мальчишкой. Убивать, мучить людей и насиловать родных сестер он принялся, уже когда стал императором. Исполнительный чиновник Путин когда-то носил портфель за своим шефом Собчаком, а сегодня уже за ним носят дипломат с его экскрементами. Власть развращает. А абсолютная власть развращает абсолютно. И я не думаю, что нынешний Путин может адекватно отреагировать на честный разговор. Теперь он сможет что-либо понять, если сам окажется в ситуации, когда речевка „нравится – не нравится…“ будет обращена к нему самому. Особенно если ее произнесет собеседник с табакеркой в руке.
— Твой прогноз в отношении войны?
— Сам понимаешь, чтобы дать серьезный прогноз, нужно обладать или редким даром предвидения, или владеть огромным массивом реальной информации. А я, увы, лишь немножко Нострадамус и уж совсем не генерал Залужный.
Совершив преступление на Каховской ГЭС, московский князек как бы сказал всему миру: „Смотрите, какой я безбашенный! Я еще и не такое могу“. Украинцев он этим точно не напугал. Но как поведут себя влиятельные союзники Украины? Покажут они себя чемберленами или черчиллями? От этого будет многое зависеть. В том числе и сроки завершения войны.
— Как еврей и журналист, пишущий вот уже более тридцати лет статьи в поддержку Израиля и против антисемитизма, ты, конечно, внимательно следишь за событиями на Земле обетованной. Что тебя радует, а что печалит?
— Я родился через полтора месяца после провозглашения независимости Израиля. И считаю это знаковым фактом для себя. С тех пор, как стал самостоятельно изучать еврейскую историю, испытываю радость просто от того, что Израиль есть на карте. Я жил в стране, где пропаганда буквально каждый день твердила о „сионистских агрессорах“ и „израильской военщине“. Я в это не верил уже лет с пятнадцати, когда под предлогом, что болит горло, отказался читать в школе политинформацию о положении на Ближнем Востоке. После окончания Шестидневной войны моя двоюродная сестра Майя (она вот уже 30 лет живет в Кармиэле) рассказала в кругу семьи анекдот:
„Раньше говорили, бей жидов, а теперь говорят, бей по-жидовски“.
Много лет спустя я рассказал этот анекдот генералу Узи Наркису, командовавшему в Шестидневную войну войсками, освободившими Восточный Иерусалим. Он очень смеялся. Советские евреи тогда тоже были от этого анекдота в восторге.
А что касается „израильской военщины“, то я очень люблю фото, на котором моя дочь Лена в форме ЦАХАЛа держит в обеих руках по винтовке М 16. Я просто обожаю эту „израильскую военщину“, а также своих внуков-сабров.
Радует, что хайтек Израиля едва ли не впереди планеты всей, что несмотря на вынужденные большие военные расходы уровень жизни достаточно высок. Мне очень по душе оптимистичный нрав израильтян. Можно еще много плюсов перечислять. Но есть и то, что заставляет задуматься.
Еще 30 лет назад, когда в Киев в ранге министра иностранных дел приехал Шимон Перес, я вел с ним телевизионную беседу. Разговор был довольно долгий и интересный. В ходе его я спросил Переса, почему Израиль уделяет так мало внимания противостоянию направленной против него шумной арабской пропаганде, и не думает ли он, что это в конце концов может привести к резкой радикализации арабского населения Израиля. Перес мне ответил, что евреи – морально выше своих врагов и поэтому они не могут вести информационную войну теми же методами, что и противник. Кроме того, и денег у нас гораздо меньше, чем у нефтяных шейхов. Израильские арабы, добавил он, живут гораздо лучше своих соплеменников в соседних странах, поэтому радикализм им не нужен.
Увы, прошедшие годы показали, что врагам Израиля не раз удавалось приносить вред его международному имиджу из-за недостаточного противостояния потокам клеветы, выливавшимся на еврейскую страну. Но еще более тревожит какое-то снисходительное отношение к проникновению политического исламизма в сознание израильских арабов. Это привело к тому, что их радикализация видна уже невооруженным взглядом и в тревожные для страны дни выливается в откровенные нападения на евреев и стычки с полицией. Не понимаю, почему эта серьезнейшая проблема волнует израильский истеблишмент гораздо меньше, чем, например, ситуация в Газе. Там враг, и это понятно. А в Лоде твой сосед – враг или друг? Разберешь не сразу и, может, поздно будет понять.
И еще о весьма важном. Только не очень умных людей развлекает ситуация, когда выборы в Кнессет проходят по два раза в год. Самое плохое для страны здесь в том, что лидер победившей с минимальным перевесом коалиции вынужден отдавать важные министерские посты представителям карликовых партий, без помощи которых коалиция могла не состояться. Постоянно получается, что руководить важнейшими сферами жизни страны начинают какие-то партийные выдвиженцы, а не профессионалы высокого уровня. Сколько неприятных коллизий возникало из-за этого в последние годы! А сколько, будем откровенны, неприятностей еще предстоит… Всего этого, прямо скажем, бардака не происходило, если бы в Израиле была американская или французская система власти. Хорошо понимаю, что в стране, гордящейся поговоркой „Два еврея – три мнения“, было бы сложно такую систему внедрить. Но чтобы не загубить страну, надо что-то кардинально предпринимать.
Но, конечно, главное в мыслях об Израиле, это слова из старой песни: „Жила бы страна родная, и нету других забот“.
— Что бы ты себе пожелал в честь юбилея?
— Так что же себе пожелать? Где поймать золотую рыбку, готовую исполнить желание?
Еще довольно давно я сочинил забавную фразу: „Если поутру за окном поют птички, значит, ты еще живой“. Вот, думаю, и пожелаю себе подольше по утрам слышать пение птиц.
