В Хащеватом есть братская могила, где захоронен прах евреев, убитых и заживо погребенных в июле 1941 года — и детей, которых немцы убивали на глазах родителей, и родителей, которых заставляли копать могилы для себя и своих детей
Матвей ГЕЙЗЕР
Глава из книги «Путешествие в страну Шоа»
В мае 1998 года в моей московской квартире раздался телефонный звонок. Я сразу узнал голос своего школьного друга Саши Соколовского. В детстве мы звали его Шуриком, но уже давно его зовут Алексом, и живет он в Канаде. Возможно, там и фамилия его звучит по-иному, но для меня он навсегда остался улыбчивым Шуриком Соколовским.
Давно я вошел в тот возраст, когда сентиментальность и естественна, и простительна. Голос Шурика и едва ли не первое его слово «Бершадь» ввергли меня в воспоминания, от которых я потом долго еще не мог отойти. И пока Шурик рассказывал о своей жизни, семье, детях и внуках, мои мысли ухитрялись быть вместе с ним и в то же время витать более чем за пятьдесят лет от этого дня. Мне вспоминалось, как мы убегали с уроков в парк, раскинувшийся над похорошевшей и будто расширившейся после войны рекой Дохно. Наша школа располагалась в здании бывшей конюшни графа Юревича на территории, где некогда находился его конный завод. Противоположный берег реки обжила необычайной красоты деревня, кажется Флёрино. В ней была оригинальной архитектуры деревянная церковь, в зависимости от погоды ее отражение играло в зеленом зеркале реки разными красками и оттенками. Надо ли говорить, что позже я повидал места куда красивее, но в памяти моей они не потеснили Флерино и парк, вернее сказать, то, что осталось от парка, который создавался еще при графе. Сколько радости связано с этими местами в пору наших школьных дней!
Я еще не сказал, что на этот раз Шурик звонил мне не из Канады, а из Киева, куда он приехал по работе. И когда после подробных рассказов о семье, о жизни он вдруг предложил: «Приезжай завтра утром в Киев — съездим на пару часов в Бершадь», — я с радостью согласился. Слава Богу, я легок на подъем — тут же собрался и вечерним поездом отправился навстречу другу и нашему с ним детству.
На рассвете следующего дня Шурик встретил меня на вокзале, так что в восемь часов мы уже были на пути в Бершадь.
От Киева до Бершади больше 300 верст. За разговорами я, кажется, ни разу не посмотрел в окно машины, но часа через два интуитивно повернул голову вправо и как раз увидел щит с надписью: «До Хащевато — 2 км». В памяти тотчас, словно электрический разряд, пронеслось воспоминание об этом местечке, где не осталось в живых ни одного еврея. Бабий Яр, Дробицкий Яр — все это было позже. На Хащеватое Катастрофа обрушилась в самом начале войны.
Я знал, что в Хащеватом есть братская могила, где захоронен прах евреев, убитых и заживо погребенных в июле 1941 года — и детей, которых немцы убивали на глазах родителей, и родителей, которых заставляли копать могилы для себя и своих детей. Я предложил Шурику остановиться, подойти к памятнику, но он ответил и, похоже, был прав:
— Давай оставим силы на Бершадь!
Мемориалы войны для нас не просто памятники, они — наша окаменевшая боль, кровь и плоть наших близких, родных, друзей.
Оставшуюся до Бершади часть пути я неотрывно смотрел в окно машины. За ним простирались принаряженные свежей зеленью луга, поля, а вдали на холмах в легкой голубовато-зеленой дымке виднелся весенний лес.
И вот наша машина уже проезжает мимо Бершадского сахарного завода, когда-то носившего имя Лазаря Моисеевича Кагановича; за заводом — Пилипоновка — деревня, где жили староверы, добрые честные люди, немало помогавшие узникам бершадского гетто.
И я снова процитирую Бориса Полевого — пусть его дневники обогатят мой рассказ.
«Городок этот необычен тем, что около него, оказывается, был большой концентрационный лагерь, и взят он был нами, так сказать, сходу – никого не успели ни убить, ни вывести (все это верно только на момент взятия Бершади, а до этого, зимой 1944 года, убили много людей — М.Г.)…
Поселились в избе крестьянина-старовера. Угостив нас отличной русской баней, из которой мы выбирались еле живы, ползком, малоречивый хозяин наш за чайным столом стал рассказывать историю этого концентрационного лагеря. Страшную, но в общем-то знакомую историю…
Этот район оккупанты окольцевали стеной из колючей проволоки и в дополнение к уже жившим там евреям привезли из Черновцов и замкнули там множество еврейских семей, в сущности, предоставив им возможность постепенно умирать от голода. Каждый день под конвоем часовых раскрывались решетчатые ворота, и оттуда вывозили фуры с мертвыми. Их хоронили в общих могилах…»
Что тут добавить! «Поблагодарить» румын, которых некоторые русскоязычные журналисты поминают добром.
За Пилипоновкой первый поворот налево, примерно с километр брусчатой дороги, вдали — сосновый бор, а перед ним — памятники, памятники, памятники… Но это всего лишь новая часть еврейского кладбища, а старая — в лесу. Слева от кладбищенских ворот маленький домик, по сути, избушка. В ней жили когда-то мои однокашники братья Гук. Их родители были на кладбище смотрителями, и мальчики (имен их уже не помню), приходя в школу, рассказывали страшные истории о ночной жизни кладбища. Слушать их было страшнее, чем читать ночью «Вий» Гоголя. Перебивая друг друга, братья говорили, как светятся ночью могилы. Особенно страшно становилось от того, что каждый второй из захороненных в ту пору на кладбище когда-то был моим знакомым.
Кладбище в Бершади – одно из самых ранних моих воспоминаний. Здесь упокоились дорогие мне люди. В длинных рядах могил нашли свой последний приют расстрелянные в феврале 1944-го. После войны многим из них установили похожие друг на друга памятники — наверное, это естественно: перед дулами фашистских винтовок все тоже были равны.
Машина затормозила у того самого домика, избушки, где жили когда-то Гуки. Он, как ни странно, он почти не изменился. Мы вышли и увидели на нем мемориальную доску, на которой было написано, что создали новое кладбище Хаим Сикор, Ушер Краснер и другие. Бросилось в глаза: старое кладбище полностью заслонили помпезные и очень дорогостоящие памятники последних лет. Как тут не задуматься о бренности и суетности иных человеческих деяний! Но, к сожалению, такие мысли посещают нас, как правило, во время чьих-то похорон или в поминальные дни.
Как ни странно, есть у меня одно доброе связанное с кладбищем воспоминание. Во время войны в гетто напротив нас жила семья по фамилии Шамес. Много лет спустя одного человека из этой семьи я встретил на еврейском кладбище в Черновцах. Он «вычислил» меня лишь потому, что увидел стоящим у могилы моей бабушки Ривы Гейзер. Как живо он вспомнил меня маленьким! И вот что рассказал.
Кроме жареной картошки, я еще любил вареники с вишней и с творогом и, бывало, часами простаивал под окном их кухни, когда его мама готовила вареники, и, понятно, не зря. Тайком от мужа она передавала с сыном для меня эти лакомства. Тайком — потому что вареников, конечно же, было мало. А еще потому, что мой дедушка никогда бы не позволил мне их принять.
Да, бывали в геттовском детстве свои радости, однако память тех лет все же очень-очень горька. Разумеется, в ней сохранилось далеко не все — иногда отдельные лица, обрывки фраз, эпизоды, а более всего ощущения, чувства. Страх. Неотвязчивый страх. И громкий плач — такова «музыка» моего детства.
Мне кажется, что в гетто все время кого-то избивали. Днем и ночью. И еще отчетливо помнится «секрет» – тайный погреб, в котором мы прятались от немцев. Это было, наверное, в конце войны, когда они арестовывали всех, кто попадал хоть под малейшее подозрение в связях с партизанами. В эти дни все чаще мы сиживали в «секрете». Помню, как не хотелось туда идти: мне было непонятно, зачем это надо, и я вопил изо всех сил. А мне зажимали рот: молчи!
Сны про погреб — мои кошмары. Я хотел бы забыть – не получается. И снова стихи Людвига Ашкенази:
Так вылезай, осторожно, не торопись, не бойся,
сдалась тебе эта канализация!
Канализация — для крыс, а не для такого красивого жидочка,
как ты.
Дыши, дыши!
Легкие у тебя хорошие?
Такой красивый парень, а прячется в канализации…
Как тебя зовут? Коган или Кац? или Хаймович?
Дыши, дыши,
еще немножко можешь подышать.
Выражаем благодарность дочери Матвея Гейзера Марине за предоставленные нашей редакции архивы известного писателя и журналиста, одного из ведущих специалистов по еврейской истории.
