* * *
Троцкого раздирали сомнения. С одной стороны, натиск белогвардейцев был отражен — и лучшие бойцы достойны награды. С другой стороны, бой начался с панического бегства и массового дезертирства. Конечно, дезертиры будут казнены, но этого мало, это еще не та мера, которая остановит других в будущем. Владимир Ильич предлагает расстрелять Вацетиса. Но в чем Иоаким Иоакимович виновен? Вина лежит только на командирах и комиссарах частей да на дезертирах. Они-то и должны предстать перед трибуналом.
После заседания трибунала и расстрела приговоренных к смерти следует раздать награды: наиболее отличившимся — именное оружие, просто зарекомендовавшим себя с лучшей стороны — махорку и дополнительные пайки.
Поговорил с Глазманом и Вацетисом. Первый, пообщавшись с комиссарами, представил списки к награждению. Второй составил список командиров, комиссаров и бойцов, по его мнению, достойных публичной казни в назидание остальным.
— Это называется политикой кнута и пряника, — улыбнулся Троцкий, обращаясь к своему секретарю. — Только таким образом мы добьемся в нашей армии железной дисциплины.
Была у Льва Давидовича еще одна задумка, которой он поделился только с главкомом. Сама идея принадлежала не лично Троцкому, а командарму Тухачевскому, который во время посещения наркомом позиций Первой армии, сказал, что у него есть особые методы борьбы с трусостью. Вацетис, выслушав Троцкого, счел, что нарком прав — предлагаемая мера, опробованная еще в Древнем Риме, соответствует духу революционного времени. И вызвался лично подготовить это мероприятие так, чтобы оно имело наибольший эффект.
* * *
Солнце едва показалось над горизонтом, а красноармейцы из размещавшихся возле станции отрядов уже были построены неподалеку от наркомовского бронепоезда. Поодаль жались друг к другу дезертиры и агитаторы-пораженцы, участь которых была практически предрешена.
Гусев, перебинтованная голова которого выделялась на фоне не очень высоких солдат, удивился, не обнаружив возле себя Гусинского. Они договорились, что Наум обязательно явится на утреннее построение. "Наверное, проспал, — расстроился Василий. — Вот засоня, такой даже собственные похороны проспит". Да делать нечего, надо приготовиться — впервые Гусеву предстояло услышать голос легендарного революционера.
Но, вопреки объявленному накануне вечером плану, первым на извлеченную из недр бронепоезда отороченную красным кумачом трибуну вышел главком Вацетис.
— Прежде всего, товарищи, — начал он, — приказываю рассчитаться на "один-десять" и каждому десятому выйти из строя.
Удивившись — что за блажь такая? — красноармейцы выполнили приказ. Вышедших из строя оказалось около четырехсот человек. Они тут же были окружены и разоружены охраной наркомовского поезда. Василий, попавший в число "десятников", спросил разоружавшего его охранника — матроса с надписью "Отважный" на бескозырке:
— А в чем дело-то, браток? Для чего все это?
— Помалкивай! — огрызнулся матрос и, сплюнув Гусеву под ноги, процедил сквозь зубы. — Контра трусливая!
— Это кто контра? — Василий схватил матроса за плечи и как следует встряхнул его. — Это я контра? Да я тебя…
Подоспевшие охранники при помощи прикладов быстро отбили у Гусева желание выяснять, кто на самом деле является контрреволюционером. А затем, велев "десятникам" замолчать, приказали слушать дальнейшую речь товарища Вацетиса.
— Теперь приказываю выйти вперед командирам и комиссарам, — объявил главком и, дождавшись, когда будут разоружены недоумевающие командиры (многие из которых были офицерами еще в царской армии) и комиссары (в большинстве своем присланные из Москвы и Питера), сказал громовым голосом: — Вчерашние события известны всем, они войдут в память нашего поколения не только как свидетельство героизма, но и как свидетельство трусости некоторых красноармейцев.
Вацетис замолчал, обвел холодным взглядом нестройные ряды и продолжил:
— Каждый должен знать, что дезертирство товарища может привести к гибели и честного бойца. Значит, при виде бегущего в панике солдата красноармеец должен убить его — чтобы примеру паникера не последовали остальные. В этой связи революционный трибунал приговорил к смертной казни через расстрел не только дезертиров и агитаторов-пораженцев, но и весь командирско-комиссарский состав, а также каждого десятого бойца из отрядов, наиболее подверженных паническим настроениям.
Среди красноармейцев, особенно попавших в число "десятников", пронесся ропот.
— Несправедливо! — выкрикнул Гусев и тут же вновь получил прикладом в лицо.
— Кто это посмел сказать что-то о справедливости? — скривил губы Вацетис. — Революционное понятие справедливости предполагает, что каждый отвечает не только за себя, но и за товарища. Кто не согласен с этим, имеет возможность высказаться — при условии, что он не находится в числе тех, на кого выпал жребий.
Ответом было гробовое молчание. Да и что скажешь? Выразишь протест — тут же попадешь под расстрел. И никаких шансов на спасение. Молчали и приговоренные, надеявшиеся на то, что все происходящее — только воспитательная мера, способ припугнуть, что сейчас им разрешат вернуться в строй…
— Я был уверен, что товарищи поддержат меня, — мрачно произнес Вацетис. — В связи с этим предлагаю начать экзекуцию.
По заранее обдуманному плану или случайно, по недосмотру, кучка дезертиров и "темных агитаторов" была объединена с отрядом, состоящим из командиров, комиссаров и "десятников". Бывшие еще несколько минут назад красноармейцами молодые мужчины, многие еще безусые юнцы, молили о пощаде, требовали революционной справедливости. Громче всех кричал Гусев, уже не боявшийся обрушивавшихся на него ударов. И вдруг кто-то тронул его за локоть. Василий уже собирался изо всей силы ударить дотронувшегося до него, но тут увидел, что это Гусинский.
— Наумка? — несказанно удивился он. — А ты-то что здесь делаешь?
— На меня донесли, что я занимался контрреволюционной агитацией, — прошептали разбитые губы Гусинского. — Наверное, Оська Каменецкий, он давно на меня за что-то взъелся… С днем рожденья тебя, Васенька, с веселеньким днем рожденья…
К друзьям подошел комиссар Плотицын.
— Ну что ж, товарищи, прощайте, — обняв за плечи Гусинского, а затем крепко пожав руку Гусеву, сказал он. — Умрем с честью во имя революции. Я верю, что наши имена не будут прокляты.
— А я уверен, что их запишут на скрижалях революционной славы, — патетически произнес Гусинский и печально добавил. — Но нам-то от этого не легче…
Василий промолчал. Он не без интереса наблюдал, как первые человек двадцать были подведены к железнодорожной насыпи, как красноармейцы по приказу Вацетиса открыли огонь и как над Свияжском, вслед за залпом, разнесся стон. Тут же несколько людей в кожанках прошли вдоль насыпи и разрядили маузеры в головы и тех, кто уже не шевелился, и еще бьющихся в агонии.
В следующую группу попал и Плотицын. Охранник едва не схватил и Гусинского, но Василий резко дернул друга за левую руку и оставил его возле себя.
— Умрем вместе, — жизнерадостно сказал Гусев, глядя на казнь второй двадцатки так, словно через минуту-другую такая же участь не постигнет и его самого. Василий одобряюще кивнул, когда услышал крик Плотицына "Да здравствует революция!" перед самым ружейным залпом, оборвавшим жизнь отважного комиссара.
Приговоренные старались забиться подальше, ругались друг с другом, толкались, желая оказаться в задних рядах. Быть может, они надеялись на амнистию, на то, что строгий, но справедливый нарком по военным делам отменит приказ жестокого главкома. Но Троцкий молчал, глядя куда-то вдаль и морщась от выстрелов, предсмертных воплей и стонов.
В третьей группе оказались Гусев и Гусинский. Уже стоя возле насыпи, они крепко обнялись. А потом встали лицом к палачам. Залп — и все приговоренные, истекая кровью, упали на останки казненных ранее. Гусев, сраженный в самое сердце, рухнул на труп Плотицына. Гусинский, раненный в живот, кричал от боли. Бородатый мужчина в кожанке, дойдя до Наума, прицелился между полных ужаса глаз бывшего метранпажа и всадил в переносицу жертвы три пули, одну за другой…
После экзекуции наступило время награждений. Троцкий лично зачитал список, подготовленный Глазманом, спустился с трибуны, чтобы вручить маузеры с выгравированными за время казни надписями "Бойцу такому-то от наркомвоена Троцкого за героизм и личное мужество". Когда был награжден последний из подошедших к трибуне, нарком обнаружил, что на подносе, который держал его секретарь, остались лежать два маузера. Прочитав надписи на них, Троцкий спросил, сурово глянув на стоявших неподалеку красноармейцев:
— А где товарищи Гусев и Гусинский? Почему они не вышли к награждению?
— Так вон они, у насыпи, — ответил один из красноармейцев. — Расстрелянные они как каждый десятый…
Троцкому стало не по себе. В его голове роились мысли о том, что не стоило применять бесчеловечное правило децимации. Это в Древнем Риме считалось нормальным казнить каждого десятого в проигравшем сражение войске. А сейчас — насколько справедлива эта мера? Почему должны страдать не только дезертиры и предатели, но и честные бойцы?
Но — прочь сантименты, революционное время не терпит сожалений.
— Маузеры передать на склад поезда, завернув в бумагу с надписью: "Для музея революции. Личное оружие павших смертью храбрых", — сказал Глазману Лев Давидович. — Так, думаю, будет справедливо.
Останки казненных, невзирая на чины и причины расстрела, были сброшены в один из ближайших оврагов и засыпаны землей. Никаких надписей, никаких табличек не было оставлено на этой братской могиле. А после 5 сентября, когда войска Восточного фронта перешли в наступление, оказавшееся победоносным, о жертвах свияжского расстрела забыли даже многие друзья жертв "революционной децимации".
"Нельзя строить армию без репрессий. Нельзя вести массы людей на смерть, не имея в арсенале командования смертной казни. До тех пор, пока гордые своей техникой злые бесхвостые обезьяны, именуемые людьми, будут строить армии и воевать, командование будет ставить солдат между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади".
(Из воспоминаний Л. Д. Троцкого)
Читать далее: номера страниц внизу
