Оглядываясь из Израиля: память, ложь, лицемерие и скотское отношение
Лев КЛОЦ
День ВДВ. Зазвучит песня про синеву, которая расплескалась. Фонтаны замерли в ожидании и винные магазины сделают неплохую выручку. Ведь все, кто имел отношение к воздушному десанту — сегодня в дрова. В хлам.
Неважно, что ты в полковой кухне N-ского полка резал масло на кубики для завтрака. Но берет у тебя был и тельник. И значит надо нажраться за тех, кто вместе с тобой охранял стратегический коровник вместе с неуловимым Джо. Потому что ни Джо, ни коровник никому не нужны… они и сейчас никому не нужны.
Но ты десантник? Вы проверьте — вечером они все будут в фонтанах. Разницы для них ведь нет — служил ли ты в глубинной разведке и что имеешь 300 прыжков. Подыхал ли ты, никому не нужный, в кювете, и брошенный своими же, или служил в роте почетного караула в Кремле. Это военная доктрина советской, а теперь российской армии. Ложь, лицемерие и скотское отношение к личному составу.
Подписывайтесь на телеграм-канал журнала "ИсраГео"!
Это было лирическое вступление, а теперь мысли вслух по поводу праздника моих боевых товарищей, которые сегодня скромно нальют по стопке, накроют ее хлебом и дома выпьют за тех, кого нет с нами. И за то, чтобы больше никогда. Как настоящие фронтовики, а не тыловые крысы и те безумцы, кто гнали, гонят и будут гнать юных сопляков на фронт подыхать ни за что.
"Кто не был тот будет, кто был, не забудет 730 дней в сапогах. Так было написано у многих на дембельском альбоме, обернутом обычно в бархат, украденный в клубе с занавеса. Отрезали по чуть-чуть и к июню надо было заказывать новый в военторге. Дембелей много, а бархата мало.
Знаете, что я запомнил со всей службы особенно ярко? Не Чернобыль, не Спитак. Не Термез и не Курчатов с Арзамасом-16. Не Тбилиси и Карабах. Не дедов и не те зубы с ребрами, которые мне вынесли по молодости за жида и за то, что так и не согласился стирать их вонючую форму.
Запомнились мне мамины котлеты. Я за два года так ни разу и не оказался дома. Ушел еврейским мальчиком — вернулся гвардии старшиной. Объявляли отпуск три раза. Так и не поехал. Косяки мои перекрывали.
Так вот, котлеты. Шел наш воинский эшелон в Нежин. Забирать технику, которая после аварии на ЧАЭС была там на отстое. Видимо, кто-то надеялся, что радиация лечится временем.
И тут я понимаю, что эшелон идет через мой родной Вильнюс. И что остановится там. С КП позвонил маме. Домой. И сказал, что я буду такого-то числа примерно во столько-то. Эшелон пришел на пять часов позже. Моя мама и папа пешком с вокзала дошли до станции Вильнюс-товарный (я ж не понимал, что никто нам не даст встать на центральном вокзале). Ждали пять часов. Зимой. И я увидел их. И все увидели. Мой ротный гвардии капитан Омельченко срочно приказал перекреплять технику. Чтоб я хоть минут 5-10 смог с родителями поговорить. И когда уже эшелон тронулся, мама всунула мне в руки кастрюльку, замотанную в полотенце. Я залез на ходу. Неудобно перед ребятами было. Кастрюля эта. Не мужик вроде и стыдно.
Потом я ее развернул, а там котлеты. Как я люблю. Как дома.
Я плакать не умею. Ну так сложилось. Лет с 11 вот никак. Я смотрел на рельсы, а там были в метели маленькие фигурки моих родителей.
Теперь я совсем большой. И у самого дети отслужили и служат.
Так вот, пацаны. Они забрали у нас не только наш праздник. Забрали они его и у наших мам и пап. Как и забрали себе девятое мая у переживших войну. Как забирали награды у нас, когда мы уезжали в Израиль. А потом трусливо и пряча глаза, через столько лет — вручали нам их по посольствам. Вернули. Пришло указание из центра.
Мамы и папы ведь служили вместе с нами. И ждали нас. Давайте за них. До дна. Чтобы не было войны.
Заголовок и подзаголовок даны редакцией
