Проверки на стоматологических дорогах, агент "Исраэль Исраэль", он же "Ибан Ибанов", поpнocнимок челюсти, грудь вместо зубов и прочие радости. Из врачебных хроник Израиля конца 90-х
В те бурные времена, когда я работал в больничной кассе (а это был конец 90-х – начало 2000-х, когда интернет ловился только у окна, а шекель был… ну, более стрессоустойчивым), в израильской медицине практиковались как явные, так и скрытые проверки.
Это всё называлось красиво — «для повышения качества обслуживания».
На деле же выглядело, как будто к тебе просто хотят придраться, а потом оштрафовать.
Или казнить.
По вкусу.
Я лично пережил чертову дюжину этих визитов — и это если считать только тех, кого я определял с ходу…
Тайного проверяющего можно было вычислить почти сразу.
У него, как правило, были:
- Чисто выбритые щеки.
- Много свободного времени.
- Выражение лица "я тут просто спросить.
- Подозрительно внимательно изучал стенд с правами пациента.
Кроме того, косвенные признаки: если в карточке указывались имя и фамилия "Исраэль Исраэль" (что в переводе практически значило "Ибан Ибанов"), то можно было ответственно заявить – тайный агент разоблачен.
А если еще в карточке был записан адрес из центра страны… возникал резонный вопрос – за каким лешим Исраэль Исраэль из Рамат Гана приперся на консультацию в Хайфу?
Как правило, это были мужчины среднего возраста, одетые подозрительно опрятнее израильской нормы, с живым пытливым блеском в глазах и идиотскими вопросами.
Классика жанра.
— Объясни мне, почему я должен лечиться именно у тебя? В чем именно ты хорош? — спрашивал один такой Джеймс Бонд тель-авивского разлива, устраиваясь поудобнее и доставая ручку, как будто сейчас будет подписывать мир на Ближнем Востоке.
А я… я очень любил такие моменты. Это был мой личный стендап.
— Уважаемый лакоах самуй (тайный клиент), — говорил я с самой доброй улыбкой, — ты мне вообще нахер не нужен. Ты только тратишь моё время на всю эту бюрократическую хрень. А хорош я… ну, скажем, в сексе. Но тебе это, надеюсь, ни к чему. Или?..
Нужно было видеть его лицо в этот момент – оно полностью компенсировало весь геморрой этих проверок.
После этого в их отчётах, в графе "врач" появлялась загадочная формулировка:
"Дерзок. Умен. Опрятен. Прозорлив. И слегка… агрессивен".
А рядом — пометка карандашом:
Рекомендован к наблюдению.
Но, несмотря на это, они все почему-то ставили мне наивысшую итоговую оценку. Видимо, за артистизм…
Не все мои коллеги были также прозорливы.
В маленькую клинику на севере, в небольшом, но исторически известном городке, пожаловал такой скрытый проверяющий.
Попал он не к кому-нибудь, а к самому Главному врачу, мужчине дородному, вальяжному, крупногабаритному.
При всем при этом, обладателю "испанской" бородки, бархатистого убедительного голоса и манерой разговора, как будто он озвучивал рекламу сигар в 90-х.
И вот, на провокационный вопрос проверяющего:
— Почему я вообще должен лечиться именно здесь? — врач посмотрел на него с загадочной полуулыбкой, наклонился вперёд и интимным голосом, достойным психотерапевта-ловеласа, произнёс:
— А ты и не должен! Тут всё — какашка. Ихса! Ты — достойный человек, ты заслуживаешь большего! Ты должен лечиться у меня. Только у меня. В частной клинике. Я тебе там и скидку сделаю, и кофе предложу, и виски после лечения — как полагается у уважающих себя людей.
А потом, чтоб уже сгореть красиво и без шансов, он плавным движением вытащил визитку и торжественно вложил её в руку проверяющего, как будто вручал оливковую ветвь мира.
Это было примерно, как если бы Штирлиц вошёл в кабинет Мюллера, станцевал гопака, выдул пол-литра самогона и швырнул в него партбилет со словами:
— А теперь угадай, кто тут спалился!
Ещё веселее проходили приёмы, когда приезжали официальные проверяющие — от больничной кассы или от самого грозного и непредсказуемого органа в стране — Министерства Здравоохранения.
С ними надо было быть особенно вежливым, собранным, серьёзным.
Ну, вы понимаете — как будто ты не в Израиле, а на симуляции швейцарской клиники.
Помню один такой визит. Я вел прием, в кресло уселась пациентка, пришедшая на консультацию.
— Доктор, шалахта оти лаасот цилюм порнографии! (Доктор, ты послал меня сделать порнографический снимок!), — высокомерно заявила она.
Мы с проверяющим поперхнулись.
— Улай панорами? (Может панорамный?) — робко, с надеждой спросил я.
— Улай… Ма зэ мешанэ? (Может быть… Какая разница?) — равнодушно пожала она плечами.
Проверяющий уже не сдерживался — ржал тихо, но с вибрацией, как неисправный кондиционер.
Слёзы потекли по щекам, очки запотели, планшет задрожал.
— Позволь мне объяснить тебе разницу, — сказал я, повернувшись к ней, как преподаватель анатомии к первокурснице. — На всякий случай. На будущее. Чтобы в следующий раз ты не устроила международный скандал в рентген-кабинете.
Но следующая пациентка побила все рекорды того длинного дня.
Она вошла в кабинет уверенной походкой и с огромным, пухлым конвертом в руках. Торжественно вручила его мне, уселась в кресло и, не моргнув глазом, заявила:
— Доктор, вот моя томография челюстей!
Я открыл конверт.
Посмотрел на снимки.
Поморгал.
Посмотрел снова.
Мозг завис, как старый компьютер на открытии браузера.
Судя по лицу проверяющего, который подошёл ближе и заглянул мне через плечо, — он тоже впал в ступор.
У нас был момент коллективной растерянности.
Как у археологов, нашедших вместо древней амфоры микроволновку.
Через пару секунд меня осенило.
Пациентка… перепутала конверты.
Вместо томографии челюстей она принесла маммографию — рентген молочных желёз.
Справедливости ради — и то, и другое тогда делали в одном месте.
Пациентка, сидящая ко мне спиной, тем временем обеспокоилась затянувшейся паузой:
— Ну что там с моими зубами? — с тревогой спросила она.
— Понятия не имею! — честно ответил я. Судя по реакции проверяющего, до него уже тоже дошло, что я держу в руках… Он тихо похрюкивал.
— Очень плохо! — возмутилась она. — Я, между прочим, делала дорогущий снимок! Ты что, вообще ничего не понимаешь?
Проверяющий снова плакал.
На него было жалко смотреть.
Я тоже сдерживался из последних сил…
— Это не совсем моя специализация, я больше… любитель, но, по-моему, у тебя все в порядке… с грудью. Обеими, причем! На пять с плюсом.
Проверяющий валялся на полу, у него уже были конвульсии.
Моя ассистентка тихонько икала от смеха в углу.
Наконец меня тоже прорвало, я начал ржать как сивый мерин.
Обиженная пациентка резко развернулась к нам, ошарашено посмотрела на нас, на снимки в моей руке и… до нее дошло.
Она присоединилась к нашему хору истерического веселья…
Потом, когда она уже вышла из кабинета, проверяющий сочувствующе положил руку мне на плечо, словно мы были собратьями по оружию и спросил:
— Кулям по дфуким? (Они тут все звезданутые?).
На что я ему честно ответил:
— Самых звезданутых ты еще не видел…
Он посмотрел на меня с уважением:
— Держись, брат! Люди везде одинаковые. Хотя, конечно, у вас тут… это уже ближе к искусству.
Проверяющий ушёл позже обычного.
Всё никак не мог отойти.
То смеялся про себя, то качал головой, то смотрел на меня с выражением:
«Не позавидуешь тебе, брат. У вас тут, конечно, фронт без линии обороны».
На прощание он крепко пожал мне руку и сказал:
— Не знаю, как ты это выдерживаешь каждый день.
Я пожал плечами:
— Не знаю тоже. Но каждый раз, когда думаю, что всё — хватит, вдруг приходит такая вот пациентка… с грудью вместо зубов — и день снова удался.
Когда за ним закрылась дверь, я остался один.
Оглянулся.
Вроде всё то же, как и всегда.
Не Рио-де-Жанейро, конечно…
Но есть в этом месте что-то… живое.
Нелепое, тёплое, человеческое.
И поэтому, как ни странно, в этом хаосе, бардаке и неразберихе — я находился на своём месте.
И, пожалуй, всё было именно так, как должно быть.
