Деменционный этюд
Лена СОРСКИ
Это началось незаметно.
— Послушайте, тут ваш папа заблудился. Хорошо, что при нём оказалась квитанция с номером телефона. Приезжайте, заберите старичка, а то он чуть не плачет.
— Адрес? Где он находится? Спасибо, уже бегу. Это недалеко. Побудьте с ним, пожалуйста. Я быстро.
В этот же день вечером сын выговаривал отцу:
— Папа, больше никуда не выходи. Сиди теперь дома, а то опять потеряешься.
— Я? Я потеряюсь? Ты что смеёшься? Как это я потеряюсь? Я что, идиот по-твоему? Или ты разыгрываешь меня?
Через неделю старик опять заблудился. Совсем недалеко от дома.
Сын в приказном порядке велел закрывать дверь на ключ и не выпускать отца из дома во избежание бОльшей беды.
Старик понуро и бесцельно бродил по квартире, выходил во двор и грустно смотрел на улицу сквозь решётчатый штакетник.
Знакомых там не было.
За забором проходили только чужие люди.
Они почти все здоровались с ним через заборчик и спрашивали, как его здоровье.
Старик удивлялся — как изменился мир, какие люди стали вежливые, внимательные и как все они переживают за его самочувствие.
Тогда же в доме завёлся таинственный барабашка.
Отвёртка и пассатижи вдруг оказывались в кухонной раковине, отмокая в бокалах с недопитым чаем.
Выстиранное белье пропадало с верёвки и потом обнаруживалось в обувном ящике.
А суповые тарелки временами перекочёвывали во двор, под пальму, и думали, что украшают цветник и альпийскую горку.
В середине лета на нашей молодой яблоньке созрели первые яблоки. Я очень гордилась ими.
Наступил торжественный момент.
Я сорвала одно яблоко и только собиралась попробовать его, как заметила, что старик смотрит на меня и моё… наше яблоко.
— Хотите первым попробовать наше яблочко?
Старик застеснялся, а я поняла: зубы. Он же не сможет угрызть это яблоко.
— А хотите, я его ложечкой поскребу и покормлю вас?
— Как мама? В детстве.
Мы уселись в тени яблоньки друг против друга.
Я скребла ложкой яблочную мякоть и протягивала её старику.
Он с готовностью открывал рот, забирал губами пюре и глотал его.
— Вкусно?
— Вкусно. Ох и вкусно!
И покачивал большой лысой головой в знак одобрения.
Мы почти заканчивали с яблоком, когда я увидела, что старик отвлёкся.
Он с тревогой смотрел куда-то мимо меня и не открыл рот для протянутой ему ложки.
— Что случилось? Вы не хотите больше?
— Там стоит какой-то узбек (старик основную часть жизни прожил в Узбекистане, откуда и репатриировался — прим. ред.). Сейчас он украдёт все яблоки с нашего дерева.
За моей спиной была только стена дома…
— А мы ему не дадим. Сейчас у нас мало яблок. В следующем году пусть приходит. Тогда яблок будет больше. И нам хватит и ему, ладно?
— О, якши (по-узбекски — хорошо).
Старик успокоился и с готовностью открыл рот.
У меня слёзы подступили к глазам от какой-то непонятной для меня нежности к этому старому ребёнку.
Пока на дереве были яблоки, это стало нашим ритуалом.
Днём, когда старикова жена отдыхала, а его сын был на работе, мы выходили в наш дворик, садились под яблоню.
И каждый раз старик застенчиво, как пароль к моим действиям, просительно повторял — с ложечки.
Я понимала, что эти немногие минуты возвращали старика в яркие и потому накрепко запомнившиеся знакомые детские эмоции.
И в это время он сам и его разум отдыхали от пугающих блужданий в чуждой им реальности.
"Ау!" — кричал старик во вдруг ставшим враждебным для него мире.
Думаю, его мало кто слышал.
Всё чаще раздавался сварливый голос жены старика. Она кричала на него, обзывала шлимазлом, идиотом и просила у бога послать ей терпение.
Но терпение посылалось только старику. Он был философски невозмутим, по-своему мудр и спокоен.
Только однажды я увидела, что старик плачет:
— За что мне это? За что?
— Что с вами? Что случилось?
— За что мой сын так ненавидит меня? Он тряс меня за плечи и кричал мне в лицо, чтобы я не притворялся. В чем? В чём я притворяюсь?
Мне было невыразимо жаль старика. Так жаль, что будто в грудной клетке кто-то грубый железными пальцами вцепился в моё нутро.
— Послушай. А ты не мог бы быть помягче с отцом? Ну, не ругай его, что ли… Он же…
— Что ты говоришь? Что ты в этом понимаешь? Это мой отец! Отец, которого я помню совсем другим!
— Я хорошо понимаю тебя. И, поверь, мне больно говорить тебе это… Но твой отец сейчас живёт в другом мире, понятном только ему. Я знаю, что тебе хочется вернуть того, прежнего отца. Но это невозможно. Ты только огорчаешь его и делаешь ему больно.
— Дура! Что ты в этом понимаешь! Конечно, это же не твой отец… Как ты можешь так говорить, это бессердечно! И потом, что ты предлагаешь? Может и мне играть с ним в эти его бредни, как ты?
Как-то я проснулась среди ночи оттого, что в спальне что-то тихо происходило.
Проснулась на уровне инстинкта лесного животного, трезво и мгновенно.
Ещё не оторвав голову от подушки, просто вглядываясь в потолок и чуть светлеющую оконную раму, услышала что дверцы платяного шкафа открылись, закрылись и раздалось едва слышимое бормотание.
“Какой странный сон”, — подумала я.
Почти вновь засыпая, опять услышала — дверцы шкафа открылись, закрылись и бормотание.
Я осторожно подняла голову.
Около шифоньера в одном только отвисшем памперсе стоял старик, держась за ручку шкафа.
Он открыл дверцу, подождал несколько мгновений, закрыл и я отчётливо услышала:
“О, простите… Простите, бога ради…”
Тихо, чтобы не напугать старика и, не дай Бог!, не разбудить мужа, босиком я подошла и мягко взяла старика за руку.
Он не испугался и покорно пошёл за мной из спальни, вцепившись в мою ладонь как в палочку-выручалочку.
Я плотно закрыла дверь в спальню и, не зажигая свет, спросила:
— Что такое? Что с вами? Что случилось?
— Понимаешь. Мне срочно нужно ехать. А все трамваи переполнены и не берут больше пассажиров. Я не могу уехать.
— Куда вам нужно ехать так срочно? Да ещё среди ночи?
— Мне неловко тебе говорить… Там женщина рожает. Я должен помочь ей.
Я почувствовала запах. И памперс отвис. И рука его такая холодная… Вот ещё почему ему неспокойно.
— Знаете, что? Давайте мы с вами тихонечко зайдём в ванную. Там я вымою вас горяченькой водичкой, поменяю вам памперс. А потом я уложу вас спать.
— Нет, я не могу. А как же та женщина?
— Послушайте, вы — мужчина. Мне кажется, что ей неловко будет при вас рожать. Давайте вместо вас поеду я, а? Я женщина и смогу ей лучше помочь. Договорились?
— Ох, как ты меня выручишь!
На том мы и поладили.
Утро выдалось яркое и весёлое. За открытым окном на нашей яблоньке сидел скворец и самозабвенно свистел, щёлкал, раздувал сверкающее горлышко.
Старик уже не спал. Я подошла поближе.
— Доброе утро! Ну что, будем вставать? Или хотите ещё поваляться?
Старик похлопал по кровати рядом с собой.
Я присела на краешек. Он поманил меня пальцем и я наклонилась к нему поближе.
Его глаза были по-детски ясными и голубыми.
— Ну что? Как там женщина?
Я оторопела на какое-то мизерное мгновение, но быстро оправилась и уверенно прошептала:
— Всё слава Богу! Вы вовремя спохватились. Она родила двойню. С матерью и детьми всё в порядке. Когда я уходила, женщина уже кормила малышей грудью.
Старик с облегчением вздохнул. Его глаза засияли, заискрились.
— Как я счастлив! Огромное тебе спасибо.
Он накрыл мою руку своей чуть шершавой ладонью, неожиданно крепко сжал её и заговорщицки подмигнул мне.
